Некрасов не упустил случая показать неприглядность действительности в «чернокнижном» стихотворении, отправленном Лонгинову:
Словом, впечатления Некрасова после долгого отсутствия на родине были противоречивыми. Возвращение принесло временную дезорганизацию в личную жизнь: идиллические отношения с Панаевой сменились скандалами и ссорами, в которых приятели Некрасова склонны были обвинять его «подругу». Кроме того, произошла размолвка с ближайшим приятелем — Тургеневым, причиной которой стали необдуманные слова Некрасова в письмах Герцену. Впрочем, и тот и другой конфликты удалось быстро уладить: Тургенев принял объяснения Некрасова, отношения с Панаевой вернулись в спокойное состояние «после любви», достигнутое во время пребывания за границей.
В любом случае Россия была единственно возможной средой существования Некрасова — только здесь у него были интересы и «дела». И сразу по приезде Некрасов погрузился в российскую литературную жизнь, от которой, несмотря на постоянный контакт с Чернышевским, всё-таки несколько отвык.
Эта жизнь представлялась ему идущей по тому направлению, которое он сам отстаивал и которое считал на данный момент единственно верным, и это его радовало. «Вся литература и публика за нею (сколько мог я заметить по Вульфу и Панаеву) круто повернула в сторону затрагивания общ[ественных] вопросов и т[ому] под[обного]. На Панаеве это можно видеть очень ясно — в каждом его суждении так и видишь, под каким ветром эта голова стояла целый год», — сообщал Некрасов о своих впечатлениях в длинном и подробном письме Тургеневу, остававшемуся за границей.
Одновременно, по его мнению, это движение сталкивается с традиционными препятствиями. Благоволение правительства к литературе не вызывает у Некрасова доверия: «Но, собственно, всё то же идет в отношении цензуры и даже начало несколько поворачивать вспять. Уже задерживаются статьи — за мрачное впечатление и т. п., то есть произвол личности опять входит в свои права». Сам поворот литературы к общественной проблематике принимает мелочные формы: «В литературе движение самое слабое. Все новооткрытые таланты, о которых доходили до тебя слухи, — сущий пуф. Эти Водовозовы и проч, едва умеют писать по-русски. Гений эпохи — Щедрин — туповатый, грубый и страшно зазнавшийся господин. Публика в нем видит нечто повыше Гоголя! Противно раскрывать журналы — всё доносы на квартальных да на исправников, — однообразно и бездарно! В «Русск[ом] вест[нике]», впрочем, появилась большая повесть Печерского «Старые годы» — тоже таланта немного, но интерес сильный и смелость небывалая».
Выразил Некрасов недовольство и тем, как велся журнал в его отсутствие: «Чернышевский малый дельный и полезный, но крайне односторонний, — что-то вроде если не ненависти, то презрения питает он к легкой литературе и успел в течение года наложить на журнал печать однообразия и односторонности. Бездна выходит книг, книжонок, новых журналов, спекулирующих на публику, — обо всём этом не говорится в журнале ни слова! Не думаю, чтоб это было хорошо. Ведь публика едва ли много поумнела со времен Бел[инского], который умел ее учить и вразумлять по поводу пустой брошюры. И много таких упущений, об-мертвивших журнал». Это суждение Некрасова оказалось ошибочным. Его представление, что журнал живет прежде всего легкой литературой и беллетристикой, что публика требует в первую очередь ее, скоро было опровергнуто ходом жизни: именно Чернышевский курсом на «серьезность» отвечал потребностям нового читателя. Подписка на «Современник» увеличивалась, отказ от «легкости» привлек новых читателей.