Художник, отрезанный от России, работает так же постоянно, так же методично, как в своей мастерской на Мойке. Пишет даль Ладожского озера и скалистые острова, встающие в синей воде. Пишет людей, стоящих на берегу озера, устремивших взгляды вдаль. Называется картина: «Карелия. Вечное ожидание». Пишет девушку в белой одежде, которая сидит на скале, возле бревенчатой избы и смотрит в озеро, на острова, за острова. Можно назвать картину — Сольвейг. Можно назвать картину — «За морями — земли великие». Называется картина «Ждущая».
Жизнь Рериха здесь — непрерывное ожидание и надежда. Надежда на возвращение в Петроград. Надежда на превращение Сортавалы в Сердоболь. Надежда на то, что кончатся войны, что вздохнет и оправится от ран новая Россия, граница которой так близка.
Возвращается здоровье в сортавальской тишине. Отступают боли и удушье. А здоровый Николай Константинович не может проводить время в праздном ожидании. Даже постоянно работая над картинами, не может жить только работой над картинами. Исхожены, изъезжены, можно сказать, исплаваны окрестности города. Посещен Валаам — остров встречает Рериха китежским колокольным звоном и расспросами монахов, которые одновременно сетуют на отрезанность свою от России и благодарят бога за то, что они отрезаны от большевистской России, которой вовсе не нужны схимники и послушники. Живут Рерихи не только в Сортавале, но и на острове Тулола, что простерся неподалеку своими лесами и скалами. Туда приходят рыбачьи лодки и снова уходят, скользя белыми парусами по синей воде. Там совсем уж тишь и глушь, тропинки, уводящие в леса и скалы, по которым можно идти бесконечно, как пишет Рерих в новых стихотворениях:
Или:
Дата этих стихотворений — 1918. Год начала гражданской войны, год голодного Питера, лежащего в сугробах, по которым рабочие и профессора везут детские саночки с пайковой воблой. В Сортавале — ладожский ветер, тишина, слухи. Еще тише на Тулоле, где даже и слухов нет.
Повесть, написанная там в 1918 году, называется «Пламя».
По форме это повесть-письмо: письмо в измятом холщовом конверте пришло издалека, от человека, живущего где-то на северном острове:
«На горе стоит дом. За широким заливом темными увалами встали острова. Бежит ли по ним луч солнца, пронизывает ли их сказка тумана — их кажется бесчисленно много. Несказанно разнообразно.
Жилья не видно.
Когда солнце светит в горах особенно ярко — на самом дальнем хребте что-то блестит. Мы думаем, что это жилье. А, может быть, это просто скала. Налево и сзади — сгрудились скалы, покрытые лесом. Черные озерки в отвесных берегах… По лесам иногда представляются точно старые тропинки, неведомо как возникшие. Незаметно исчезающие…»
Молчаливый человек на сойме — парусной лодке — привозит еду, книги, письма и снова уплывает: «Но человекообразием мы все же не покинуты. В облачных боях носятся в вышине небесные всадники. Герои гоняются за страшными зверями. В смертельных поединках поражают темного змея. Величественно плавают волшебницы, разметав волосы и протягивая длинные руки. На скалах выступают великие головы и величавые профили, грознее и больше изваяний Ассирии. Если же я хочу посмотреть на труд, войну, восстание, то стоит подойти к ближайшему муравейнику. Даже слишком человекообразно…»
Автор этого письма — известный художник — подробно излагает свою жизнь и историю отъезда на остров, достаточно странную, во всяком случае — необычную.