Главное, о чем сообщают Вестники, — гибель культуры, которую крушит безумная толпа: «Они ворвались в школы! Избивают юношей! Гибнут надежды народа… Подожжены лучшие здания… Книги уничтожили. Выпущены из тюрем все убийцы. Преступники стали во главе избивающих. Кто-то платит им золото».
Знакомая тональность «Земли» Брюсова, «Царя Голода» Леонида Андреева, старой (1898 год!) пьесы Верхарна «Зори», которую вскоре поставит в новой России Мейерхольд.
Но те пьесы — предчувствия, пророчества; в конце «Милосердия» стоит дата — ноябрь 1917 года. Значит, она совпадает со штурмом Зимнего, с взятием красногвардейцами Кремля, с декретами о мире и о земле.
Спасение России, возможность возрождения России — в народной революции. Сортавальский отшельник видит восстание разрушением, ужасом, гибелью человечества и его культуры.
Спасение он чает только в тишине. В обращении старейшин к мудрому отшельнику Гайятри, который невредимым проходит через стан врагов и заставляет их в ослеплении разить друг друга. Поверженных врагов Гайятри отпускает на волю и благословляет народ: «Ищите подвиг. Работать научитесь. Признайте единую власть знанья». Молится освобожденный народ, а Гайятри возвращается в свое отшельничество у подножия Синих гор.
«Наивное народное действо», как обозначил сам автор жанр пьесы, — истинное произведение торжественного Театра Рериха. Очевидна созвучность «Милосердия» Блоку, вселенским битвам «Скифов»:
«Вот срок настал. Крылами бьет беда…»
У Блока образы скифов и Христа неразрывно сплетены с голодным Питером, вселенская метель — с обледенелыми улицами, бешеная тройка — с «елекстрическим фонариком на оглобельках».
У Рериха все вне реальности, все абстрактно-торжественно. Гайятри, проходящий через вражеские станы, как блоковский Христос —
остается даже не символом — аллегорическим «священным знаком», отвлеченной метафорой.
Поэтому истинно волнуют в «Пламени» не злоключения героя с его картинами и не рассуждения о губительности «Пламени гнева», но пейзажи Ладоги и ее островов. Образ живого, прекрасного материнства: «Одна мать, держа на руках своего младенца, спрашивала — что есть чудо? Держа в руках чудо, она спрашивала, что есть чудо?»
Поэтому истинно волнуют в «Милосердии» не ужасы войны, не торжественный приход Гайятри, но вопль ученого — «Приходит последний час знания» — и пророческий ответ Старейшины: «Для знания нет последнего часа».
И финал пьесы, где сливается тревога за судьбу Родины и вера в ее будущее:
«Милосердие» кончается этими строками — переводом-переложением стихотворения Рабиндраната Тагора.
«Пламя» кончается строками одиннадцатой книги «Бхагавдгиты» — священной книги индусов, прославлением единой, вечной вселенной.
Индия жива для Рериха — как Россия. О возвращении в Россию и об открытии Индии мечтает он на Тулоле. Но из Сортавалы нельзя уже поехать в Петроград. Из Сортавалы можно съездить к Леониду Андрееву на Черную речку, можно посетить Илью Ефимовича Репина в его «Пенатах», от которых час езды до русской столицы. Но бывшие пригороды Петербурга рассечены границей между красной Россией и белой Финляндией. Путь в Россию закрыт. И путь в Индию лежит не на восток, через Урал и Сибирь, а на запад — в Англию, откуда постоянно отходят корабли в богатейшую из английских колоний.
В 1918 году Рерихи уезжают из Сердоболя — Сортавалы. Уезжают всей семьей. С новыми картинами Николая Константиновича. С его новой повестью и новой пьесой. С новыми стихами: