Рерих восхищенно описывал тетю Агашевну: «Она и целитель, и живописец зеленой листвы, и искусный писатель. Также она знает травы и цветы. Она может разукрасить любые оконные ставни охрой и краплаком и свинцовым суриком. На дверях и оконных рамах она может написать какие угодно травяные узоры. Или же она украсит их яркими птичками и свирепым львом на страже. Без нее никакое важное письмо в деревне не может быть написано». В расцвеченных Агашевной горницах жили уймонцы — бородатые крепкие мужики, опоясанные «вожжами» с кистями, крепкие женщины в вышитых нарукавниках, в крашенинных сарафанах, которые пересекались ткаными опоясками.
И одежды здесь были старинные и речь — чистейшая, русская, не испорченная жаргонными словечками. На быстрой, бурно разливавшейся весной речке в горной долине лежало Уймище-Уймон — старое село. Вахромей ходил когда-то с экспедициями исследователя Алтая, томского профессора Сапожникова, бывал в Китае, знает все ближние дороги и тропы. Этими тропами водит он Николая Константиновича по окрестным горам, ездят они на лошадях по направлению к Белухе. Рерих и Лихтман собирают минералы. Морис Михайлович исследует их вечерами. Собирают травы — помогает им в этом Вахромей, знаток целебных трав, за что зовет его Рерих Пантелеем-целителем.
Художника, прошедшего Монхеган и Аризону, Гималаи и Каракорум, изумляют здешние места:
«Широта Алтая развернулась перед нами. Она расцвела всеми переливающимися оттенками голубого и зеленого. Она забелела дальними снегами. Трава и цветы высотою со всадника. Даже не разглядишь коня. Нигде мы не видали таких травяных покровов»…
«Катунь приветлива. Синегоры звучны. Бела Белуха. Цветы яркие, и зеленые травы, и кедры успокаивающи. Кто сказал, что Алтай суров и недоступен? Чье сердце испугалось ясной красоты и силы?»…
«Нетронутые недра. Трава выше всадника. Лес. Скотоводство. Гремящие реки, зовущие к электрификации, — все придает Алтаю незабываемое значение».
Писал здесь художник Белуху или Катын-баш — ледяную гору, алтайский Олимп, уходящий белой двуглавой вершиной в облака. Собирал здесь художник приметы вечной связи народов и общности их преданий. Алтайцы ходят в овчинных шубах, как тибетцы. Поднимаются в долинах курганы, сторожат горы каменные бабы. На склоне соседней горы уймонцы показывают навал камней и убежденно говорят: «Вот здесь чудь в землю ушла». Чудью они называют племена, жившие в этих местах до прихода русских.
Когда появилось белое дерево — береза, предвещающее приход белых людей с полуночи, а за деревом пришли сами белые люди — чудь ушла в землю, завалила ход под собой и то ли сгибла, то ли бродит там, в подземельях, не тревожа уймонских ребят, собирающих ягоды на склонах гор. Предания о чуди есть у новгородцев, и в Гималаях рассказывали о подземных племенах — как же не писать еще и еще после этого людей, пробирающихся в подземных галереях, освещенных каким-то невероятным и в то же время завораживающим, убеждающим в своей правде фиолетовым, зеленоватым светом. И совсем уж удивительно рассказывают в Уймоне, что перед войной кричит где-то за околицами, в горах змей. Это такая же примета, как обилие грибов. Закричит змей — быть крови и битвам. Причем вера в это так убежденна, что в наши годы старухи говорят, что кричал змей и перед второй войной.
В то же время внимателен художник к приметам знания, которое он так любит. К спокойному уму своего хозяина и проводника Вахромея, который вышел из бедных, выбился в первые хозяева села, и в Китай ходил торговать, и лечит травами людей и животных. Не только вершина Белухи привлекает художника, но и белый обелиск, поставленный на месте расстрела партизан в гражданскую. Память о партизанах, об ожесточении боев, о бандах, прорывавшихся из Китая и Монголии, живет здесь как сказания о чуди. «Везде следы гражданской войны. Здесь на большаке красная рота была уничтожена засадою. На горных кряжах лежат красные комиссары. Много могил по дорогам, и около них растет густая молодая трава» — это написано о Тюнгуре, где стоит обелиск в память гибели бойцов отряда Петра Сухова.
На Алтае победило дело Петра Сухова. На Алтае образуются сельячейки и комбеды, и записывают фольклористы неслыханные прежде частушки: