В степи можно увидеть силуэт женщины, которая сидит в седле как влитая, а от головы к плечам спускаются полукружиями огромные рога. Можно назвать изображение этой женщины — «монголка». Можно приблизить к зрителю этот головной убор во всей его причудливости, как наверняка сделал бы Верещагин.
Рерих удалил фигуру, слил ее со степью, сделал силуэтом на фоне гор, и стала женщина одинокой в степи и вечной, как степь. Стала «Матерью Чингисхана».
То же с другими картинами. Караванщики не находят ни одной погрешности во вьюках верблюдов, выходящих в путь на картинах Рериха: это их фигуры, их войлочные сапоги, красные полоски на шапках. Но не приблизит художник своих караванщиков к зрителям, как не приближал заморских гостей; различимы узоры их халатов, но неразличимы лица; люди сообща трудятся, сообща, как строили город, идут бесконечным путем.
Высятся в степи и в пустыне каменные бабы, «обо» — груды камней, иногда с шестом на вершине — чернеют силуэтами на красных закатах, покрываются росой к утру. Гоби непохожа на Такла-Макан: там — барханы, тонкий песок, здесь — камень, галька, бесконечно меняющая оттенки.
Пересечена граница монгольская. Двадцать один день идет караван по Гоби до Аньси, с его крепостными стенами, резиденцией амбаня, базаром и пылью из Гоби.
И уже вклиниваются в монгольские названия тибетские, уже тибетские костюмы, напоминающие фрески Беноццо Гоццоли, радуют глаз — бирюза в косах, серебро на руках, красные шапочки женщин.
Однажды стояли на отдыхе у ручья — слышался глухой шум в горах, хлынул по руслу поток, грохочущий, заливший окрестности, смывавший животных, юрты, палатки. Степи, солончаки, какие-то огни вдали… Утром увидели синие горы, плавающие в голубом тумане, и отчетливые черные силуэты яков. К границе Тибета русские подошли с севера, из своей страны, как Пржевальский.
Караван шел на юг — в Тибет. Измученные животные чуяли близкий отдых. Люди мечтали о городе, о встрече с людьми. Художник писал горы, силуэты яков, неописуемую голубую дымку у подножия: «Нань-Шань — граница Тибета».
12 августа 1927 года Николай Константинович пишет в Петроград: «Последний привет перед Тибетом с последней почтовой станции. Теперь сообщаться будет труднее. Всего светлого. Н. Р…»
Сообщаться действительно трудно. Много позже Николай Константинович узнает, что в июле 1927 года умерла в Ленинграде Марья Васильевна, что ее похоронили на Смоленском кладбище…
Экспедиции встречаются трупы людей и лошадей — неспокойно на границе Тибета, идет война племени хоров с разбойничьим тибетским племенем голоков. «Ки-хо-хо!» — кричат ночью голоки. «Хой-хе!» — отвечают хоры.
На перевале Нейджи путешественников поджидает засада, но их много, они идут сплоченно, с оружием. Проходят перевал.
Перед ними — хребет, который европейцы называют Хребтом Марко Поло, а местные жители — Ангар-Дакчин. Перед ними — незлобивые тибетские медведи, стада яков, волки преследуют серн, горячие источники в горах.
Двадцатого сентября встретили небольшой тибетский пост.
Люди в овчинах взяли паспорта и разрешили идти дальше. Паспорта же были пересланы начальству.
Шестого октября экспедиции предложили остановиться в местечке Шенди, а затем перевели ее к реке Чунаркэн, где была ставка высокого лица, генерала тибетской армии по имени Капшипа-Хорчичаба.
Генерал был любезен и внимателен, как сыньцзянские амбани. Он встретил путешественников салютом из пушечки и строем солдат в грязных куртках без пуговиц. Приказал играть в честь Рериха особо торжественную вечернюю зорю и заверил, что путь на Лхасу будет беспрепятствен. Он попросил только еще приблизить лагерь к его ставке, ибо он хочет лично осмотреть вещи «великих людей».
Лагерь перенесли на унылое нагорье. Генерал улыбался, убеждал, что он останется с «великими людьми» до получения разрешения на дальнейшее путешествие. Но когда через неделю разрешение не было получено, генерал, улыбаясь, отбыл, оставив с путниками майора и пятерых солдат.
История Пржевальского повторялась в более жестоком варианте.
Пять месяцев стояла здесь экспедиция на реке Чунаркэн. На высоте пятнадцати тысяч футов. В летних палатках, потому что путники вовсе не рассчитывали на зимовку.
Октябрь. Ноябрь. Декабрь. Январь 1928 года. Февраль 1928 года. Всю зиму. На плато Чантанг, которое в морозном, продуваемом пронзительными ветрами Тибете славится своими морозами и ветрами.
Днем пригревало солнце, когда утихал ветер, становилось иногда даже тепло. Ирочка радовалась солнцу, выбегала на припек, ловила тепло. Но чаще дул ветер, стегал лицо снегом, продувал и засыпал палатки.