Старейшина одет, как все, как любой из родичей, с которыми он провел вместе жизнь, охотился, пировал, отдыхал, хоронил мертвых. Сюжет картины ясен и в то же время не рассказан, не прояснен до конца. Мы не знаем, в какое племя плывет старик — в свое или в чужое — просить помощи погибающим родичам. Но знаем, что он прошел и проплыл десятки немеренных верст, что он тяжко устал и теперь отдыхает, вытянув натруженные ноги, положив руки на колени. И мы понимаем, что, может быть, впервые в жизни человек этот остался один, один должен принять решение за весь род, встать впереди, чтобы увести всех из городища от врага или навстречу врагу.
Гонец из девятого века, гонец из года 6370 от сотворения мира, 862 от рождества Христова смотрит прямо на нас и мимо нас, завещает людям единение и в то же время каждому — умение остаться одному, решать — одному, человеку — думать о людях, сохранять верность сородичам.
Как пригодилось в работе над этой картиной «касание к древности», сопровождающее раскопки! Какими необходимыми оказались тщательные зарисовки реальной бревенчатой избы, долбленой лодки — эскизы, которые одобрил «сам» Ропет!
Домотканый холст, который и сегодня отбеливают крестьянки «Извары» на солнце, лег на плечи древних славян вместе с теплыми шкурами, добытыми Михайлой, и старинные ножи — те самые, что лежали в могильниках, съеденные ржавчиной, — воскресли, заблестели на фоне этих пушистых шкур.
У картины «Гонец» неизбежно останавливаются и собратья-художники всех поколений, и критики, и просто зрители. Она не похожа на повествовательно-подробные картины передвижников. В ней нет четкости, детальной прорисовки Васнецова. При взгляде на простонародное лицо старика вспоминаются суриковские стрельцы и казаки. От Сурикова — и эта значительность словно бы остановленного момента истории: «Гонец» взывает не к восхищению техникой, не к осмотру — чтению сюжета, но к раздумьям о России и тревожной судьбе ее народа, к которому принадлежит и старый Гонец и его молодой спутник. Они — у истоков той истории, в которой возникнут Ярослав Мудрый, князь Дмитрий, по прозвищу Донской, живописец Рублев, казаки, прошедшие Сибирь от Урала до океана, и битвы, и сражения, и баталии, в которых упрочилась слава России.
Несомненно, «Гонец» свидетельствует о приверженности Рериха к мастерской Куинджи: торжественный покой лунной ночи, темнота, пронизанная то ли голубым, то ли зеленым светом, черное, ставшее синевой и прозеленью, тень берега на воде, сама вода — все это заставляет вспомнить и куинджевскую «Украинскую ночь», и гоголевские строки о ночном Днепре, вода которого серебрится под луной, как волчья шерсть.
Но это не подражание Сурикову и Куинджи. Работа не подмастерья — самостоятельного и подлинного мастера.
Это пленяло художественных критиков, писавших обзоры академической выставки 1897 года. Это пленяло дам в модных тальмах, расшитых стеклярусом, петербуржцев, заезжих провинциалов. Репин в одном из писем 1897 года отмечает Рериха в числе отличных учеников Академии и ставит возле его имени звездочку, обозначавшую «вещи особенно интересные».
Картина сразу привлекает человека, появления которого на выставке тревожно ждали маститые и начинающие живописцы. Он был вхож в мастерские — неторопливо целовался с хозяином, долго рассматривал неоконченную работу. Наметив картину, обычно не отступался от нее, иногда долго торговался, просил уступить — пока картина не попадала в московский особняк Лаврушинского переулка.
Покупке «Гонца» Стасов очень радовался. Во-первых, потому, что это вполне реальная картина; во-вторых, радовала удача Рериха, который вряд ли теперь уйдет от живописи в археологию или в литературу.
Он повез Рериха в Москву — представить Льву Николаевичу Толстому. Он шумел: «Что мне все ваши академические дипломы и отличия? Вот пусть сам великий писатель земли русской произведет вас в художники». Едут в Москву ночью: Стасов, Римский-Корсаков, скульптор Гинцбург, Рерих. Борода Стасова свисает с верхней полки — сверху удобнее опровергать вежливые доводы Римского: ведь в его последних произведениях Стасов усматривает черты все того же декадентства.
Утром едут на извозчиках в Хамовники: раскидистая Москва и в центре не похожа на Петербург, а за Садовым кольцом и вовсе становится зеленой, деревенской — далеко видны излучины Москвы-реки, купола бесчисленных, белокаменных церквей. Все везут Толстому подарки: Стасов — книги, Римский-Корсаков — ноты, Гинцбург — бронзовую статуэтку автора «Войны и мира», Рерих — фотографию с «Гонца».