До Москвы будет много стоянок. И церковь Бориса и Глеба на Кидекше (сторож этой церкви, который составлял историю храма в стихах, будет вспоминать неоднократные приезды Рериха). И Звенигород с монастырем Саввино-Сторожевским, с излучинами Москвы-реки. И поразивший сразу Георгиевский собор городка, который называется Юрьев-Польской. Польской, потому что стоит среди полей, плодородного ополья — городок захудалый, где на базаре торгуют лаптями, да огурцами, да клюквой. В этом прозябающем мещанском городишке крепко стоит одноглавый храм, сложенный из тесаных серых камней. Каждый камень — узор, на нем изображен грифон, или китоврас, или святой, или лев, или виноградная лоза.
В тринадцатом веке на сером камне слагалось это сказание о сотворении мира и о жизни мира; в пятнадцатом веке храм рухнул, рассыпались камни, и новые каменщики неумело сложили их снова, перепутав навсегда каменные строки; века позднейшие эти строки стирают: «Знаменитый собор Юрьева-Польского, куда более интересный, нежели Дмитровский храм во Владимире, почти весь облеплен позднейшими скверными пристройками, безжалостно впившимися в сказочные рельефные украшения соборных стен», — пишет художник в журнале «Зодчий», в большом очерке с характерным названием: «По старине».
Здесь для художника слились отзвуки романского зодчества времен дотатарских, когда Россия была больше слита с Западом, чем отъединена от него, с языческим воспеванием природы.
От Юрьева-Польского недалеко озеро Неро, в котором отразились башни и стены Ростова — не того, что недавно вырос на Дону, а того, что еще в двенадцатом веке назывался Великим.
Возле города — деревянная церковь, которая, по преданию, приплыла по реке Ишне и встала на берегу, как обсохшая барка. Возле города — Саровское городище, куда возвращается снова и снова археолог Рерих. В самом городе, в его монастыре-кремле — Спас-на-Сенях, башни, повороты стен, паперти. Все это художник пишет спокойно-безлюдным, могучим, более тяжелым, чем видится другим; словно принадлежит Ростов не радостному в своем искусстве семнадцатому веку, но векам более ранним, торжественно суровым.
Москва неизбежна в этих путешествиях по святым местам старой Руси. Художнику часто приходится бывать там. Художник останавливается в «Славянском базаре» — «Bazare de Slave» на Никольской, неподалеку от Красной площади. Он видит суетность торговых улиц, Иверской часовни с деловитыми монахами, голубями, лихачами, здания Думы и Исторического музея, новенькая симметричность которых так суха и плоска рядом с Василием Блаженным. Он пишет не это новое — но каменный Кремль и панораму Замоскворечья. Город — гнездо на семи холмах, город-венец, возникший из деревянного городища. Художник может повторить фразу Бенуа: «За деревьями, бронзами и вазами Версаля я как-то перестал видеть наши улицы, городовых, мясников и хулиганов» — только Версаль заменить Ярославлем и Москвой, бронзы — куполами, вазы — фресками.
Дороги ведут на запад от Москвы — к истокам Днепра, к скрещению его с Западной Двиной.
Недалеко от Москвы Смоленск, но как отличен от северных, от поволжских городов, где так ощущалась связь с Азией, с Каспием!
Эта дорога ведет на запад, к королевству польскому, к великому княжеству литовскому, не к мусульманству — к католичеству и протестантству, не к мечетям — к костелам и киркам, к рыцарям, ганзейским купцам.
Смоленск художник видит городом-рыцарем, городом крепостью, защитником не от половцев — от поляков и литовцев. Громада Успенского собора виднеется издалека над стенами Кремля — одного из самых мощных, самых прекрасных в России. Небольшой Днепр здесь только набирает путь «в греки», холмистые окрестности не похожи на ополья Владимирщины, хотя одинаковы жалобы помещиков на разоренье и крестьян на оскуденье.
Ожерелье городов нанизывается на западный путь. Православие переходит в католицизм, священники сменяются ксендзами и пасторами, купола — готическими шпилями, «присутственные места» — ратушами. В храмах звучат органы, трудятся ремесленники в каменных домиках «мяст» — городов. Перекликаются колокола виленских костелов, старухи ползут, перебирая четки, к Остробрамской мадонне, закованной в золотую ризу с острыми лучами, меж которыми видны звезды. Высится костел святой Анны, о котором Наполеон сказал, что хотел бы поставить его на ладонь и унести в Париж, а поодаль от башни Гедимина теснятся, лепятся домики ремесленников, соединенные висячими галереями.