Одновременно по-блоковски смеется Борис Бугаев — Андрей Белый над предчувствиями, над мистиками Дрожжиковским и Шиповниковым, в которых узнаются Мережковский и Розанов:
«За широким столом восседал сам основатель неохристианства, сделавший выводы из накопившихся материалов, прошедший все ступени здравости, принявший на высшей ступени венец священного безумия.
Подле него сидело таинственное лицо, вернувшееся из Индии, — участник таинственных мистерий.
Это был загорелый мужчина с длинным носом, бритый, с золотой серьгой в ухе.
Был тут и теософ, приехавший из Лондона, в модном галстуке и с рыжими усами.
Был тут и другой знакомый, застывший в деланной позе; он много слушал, мало говорил.
Сиявший хозяин бродил между гостями, потирая белые руки, а его окружали мистики кольцом».
Это реальная атмосфера богатых петербургских квартир, хозяева которых увлекаются теософией — изучением «божественной мудрости», а вышколенная горничная разносит чай с лимоном спиритам и мистикам.
Судя по позднейшим воспоминаниям Игоря Эммануиловича Грабаря, эта атмосфера возникает и в квартире Рерихов на Мойке: цепь сомкнутых рук, нервное ожидание, темнота, звуки музыки, «воплощение» кого-то в темноте. (Позднее художник неоднократно будет писать о своем отрицании спиритизма, смеяться над «столоверчением».)
Неотвратимо приближается новая революция. Неотвратим близкий конец старой русской монархии и молодого русского капитализма. Человечество уходит от религии, человечеству необходимо социальное преобразование мира. Поэтому так беспощаден Ленин к любым формам религии, к любым попыткам «поисков бога». «Богоискательство отличается от богостроительства или богосозидательства или боготворчества и т. п. ничуть не больше, чем желтый черт отличается от черта синего».
А в петербургских гостиных читают старые книги Елены Блаватской — основательницы теософии, и новые книги Рудольфа Штейнера, основателя ветви теософии — так называемой антропософии.
Блаватская вдохновенно повествует о своих приключениях в голубых горах Индостана, где встретила она наряду с дикими племенами таинственных мудрецов «махатм» и стала их «челой» — послушницей, ученицей.
Постигнув учение махатм, Елена Петровна Блаватская не только приобрела способности говорить на языках, которых она не знала, цитировать книги, которых не читала, — она стала непосредственно общаться с богом — с Хозяином, которого называла — Мория.
Теософы утверждают, что познание бога доступно каждому, что человек может общаться с астральными существами, населяющими воздух земли и пространства космоса, что «внутренним зрением» можно постигнуть то, что непостижимо обычными органами чувств, что сама смерть бессильна перед истинным теософом, который сбрасывает с себя тело, как ветхую одежду, и продолжает бесконечную жизнь в ином воплощении. Смесь христианства и буддизма, средневековья и современности. Первым «таинственным лицом, вернувшимся из Индии», была сама Блаватская, принявшая для своих сочинений псевдоним «Радда-Бай». Она ввела в теософию некоторые понятия индийской философии, учение о взаимосвязи всех явлений жизни, о едином, вечном потоке, в котором происходит бесконечный ряд перевоплощений. И тема наставничества, почитания учеником своего Гуру — учителя, руководителя жизни — тоже пришла в теософию из Индии.
Именно эти темы привлекают в то время Рериха. Мечта о жизни гармонической, действенной, направленной к высшим целям и высшему познанию.
Без этого ощущения нет «державы Рериха». А без нее ведь немыслима русская живопись, русская культура двадцатого века, как немыслима она без поэзии Блока, без музыки Скрябина.
Плеханов сказал об этом композиторе: «Музыка его — грандиозного размаха. Эта музыка представляет собой отражение нашей революционной эпохи в темпераменте и миросозерцании идеалиста-мистика».
Слова эти, пожалуй, можно отнести к творчеству Рериха. Миросозерцание идеалиста-мистика. Очень близкое поэтам-символистам. И как поэты-символисты неизбежно «отражают революционную эпоху», так отражает ее предчувствия и мечты художник. В своей живописи. В своей графике. В своей литературе.
В 1914 году типография Сытина напечатала первый том Собрания сочинений Рериха. Второму тому выйти было не суждено: разгорелась война, было не до подготовки книги; давно написанное художник вновь так никогда и не соберет.
Если бы даже фамилия автора не была набрана стилизованным старинным шрифтом, со сдвоенной, изобретенной самим художником второй буквой его фамилии, авторство можно было бы определить сразу.