Те же мысли, те же чувства, то же мировоззрение, что определило живопись Рериха. Ощущение преемственности поколений, великое значение прошедших эпох для истории, творимой сегодня. Ощущение прошлой праисторической, догосударственной жизни человечества как некоей идиллии, от которой люди отходят все дальше, которая сохраняется лишь в глухих углах, где крестьяне пашут сохами и женщины носят домотканые паневы. Ощущение единства культуры человечества и в то же время выделение в этой культуре России, переплавившей достижения Запада и Востока. Сюжеты своих картин — в очерках, в сказках, в легендах, написанных задолго до создания картин. Торжественность, весомость, как бы напевность каждой строки, параллельная торжественности, музыкальному ритму живописи.
Впрочем, в очерках, в путевых заметках Рерих обнаруживает несвойственную его живописи бытовую наблюдательность, ту первоначальность восприятия природы, которая проявлялась в самых разных его литературных опытах.
Литератор внимателен к спутникам по путешествиям, к простонародью, сопровождающему археологические работы, к живой образности речи:
«Пока идет незанимательная работа вскрытия верхней части насыпи, говор гудит, не переставая.
— Слышь ты, тут шведское кладбище!
— Ну да, известно не русское: русские так не хоронят.
— Дядя Федор, — толкает бойкая, задорная девка-копальщица, — здесь колонисты?
— Вот я те выкопаю колониста, в аккурате будешь!
— Чтой-то тут, испытанье никак? — шамкает древний дед, пробираясь в толпе.
— Слышь, дедушко! Котел нашли с золотом. Каждому мужику по 100 рублев выдавать будут, а деду не дадут…»
Запах свежей земли, желто-бурая кость, показавшаяся в раскопе, позеленевший, окислившийся бронзовый браслет на предплечье, возглас в толпе: «Бруслетка! Смотри-ка, эка штучка-то аккуратная! Тоже изделье!», — все воссоздается с той же точностью, с какой умеет Рерих описать самое погребение. И сейчас же эта жанровая современная картина, пестрая и точная, словно бы звучащая веселыми голосами любопытных баб и дедов, сменяется картиной Рериха, не красками написанной — воссозданной в словах:
«Словно бы синей становится небо. Ярче легли солнечные пятна. Громче заливается вверху жаворонок. Привольное поле; зубчатой стеной заслонил горизонт великан-лес: встал он непроглядными крепями… Полноводные реки несут долбленые челны. На крутых берегах, защищенные валом и тыном, с насаженными по кольям черепами, раскинулись городки. Дымятся редкие деревушки. На суходоле маячат курганы… К ним потянулась по полю вереница людей»…
Костюмы, внешний вид этих людей описаны с той же степенью подробности, с какой пишет древних гонцов, охотников, девушек художник:
«У мужчин зверовые шапки, рубахи, толстые шерстяные кафтаны… На ногах лапти, а не то шкура вроде поршней. Пояса медные, наборные; на поясе все хозяйство — гребешок, оселок, огниво и ножик. Нож не простой — завозной работы; ручка медная, литая; кожаные ножны тоже обделаны медью с рытым узором… Женщины жалостно воют. Почтить умершего — разоделись они; много чего на себя понавешали. На головах кокошником венчики серебряные с бляшками. Не то меховые кожаные кики, каптури, с нашитыми по бокам огромными височными кольцами… Гривны на шее; иная щеголиха не то что одну, либо две-три гривны зараз оденет, и витые и пластинные: медные и серебряные. На ожерельях бус, хоть и немного числом, но сортов их немало: медные глазчатые, сердоликовые, стеклянные бусы разных цветов: синяя, зеленая, лиловая и желтая; янтарные, хрустальные, медные пронизки всяких сортов и манеров — и не перечесть все веденецкие изделья. Есть еще красивые подвески для ожерелий — лунницы рогатые и завозные крестики из Царьграда и от заката».
Так же подробно описание самого обряда сожжения покойного и тризны на свежем кургане: «Дружина пирует у брега…» Подробнейшие деловые описания типов курганов севера соседствуют с преданиями о провалившихся, ушедших в землю церквах. Дорога археолога ведет от кургана к кургану, пока не упирается в станцию железной дороги:
«Чаще шумит ветер, дорога начинает бухнуть и киснуть; листья желтеют, облака висят над горизонтом сизыми грудами — осень чувствуется… Похудели тюбики красок, распухли альбомы и связки этюдов, наполнился дневник всякими заметками, описаниями раскопок, преданиями, поверьями… Пора к дому!
После чистого воздуха окунулись вы в пыльное купе вагона; едкий дым рвется в окошко; фонари и пепельницы выстукивают какие-то прескверные мотивы. Не веселят ни господин в лощеном цилиндре, с удивительно приподнятым усом, ни анемичная барышня в огромной шляпе, украшенной ярким веником.