Тоскливое чувство пробирается в сердце».
Это — современник «Гонца», написанный в 1898 году очерк «На кургане» с подзаголовком: «В Водской пятине (Спб. губ.)». Очерк предваряет «Избранное» Рериха и является как бы стилистическим ключом к книге — в сочетании деловых, почти протокольных описаний, исторических примечаний и картины древней жизни, воскрешенной с этнографической точностью и величавой патетикой. Это сочетание, определяющее всю огромную «славянскую сюиту» Рериха в живописи, определяет и сюиту литературную. «Иконный терем» — описание труда живописцев XVII века, «Радость искусству», — большая работа, посвященная прекрасному каменному веку всего человечества и славянской теме, которая вырастает из каменного века в великое самостоятельное явление мировой культуры. Десятки других статей, очерков, эссе.
Здесь собраны народные предания о Марфе Посаднице, на могилу которой, в тверскую сторону, до сих пор паломничают новгородцы, здесь Рерих громит незадачливых реставраторов — «буквалистов», призывает к охране русских древностей, к возрождению старинных ремесел, к строительству будущей культуры, исполненной благоговейных воспоминаний о прошлом.
Здесь — живые портреты Серова, Куинджи, Врубеля, своего столетнего деда, случайных новгородских перевозчиков:
«Старик-рыбак держал рулевое весло. За парусом сидела дочка. На медном лице сияли белые зубы.
Спросили ее:
— Сколько лет тебе?
— А почем знаю…
И сидели рыбаки, крепкие. Такие помирают, но не болеют…
Заспешили. Забрались на рыбачью корму, но городская лодка с копальщиками не сходила с берега.
Трое гребцов не могли тронуть ее.
— Али помочь вам? Садитесь вы все! — пошла по глубокой воде дюжая новгородка.
Взялась за лодку и со всеми гребцами легко проводила в глубину. С воды прямо взобралась на корму…»
Здесь — размышления, относящиеся к нашим годам, так же как к девятисотым:
«К сожалению, соображения бережливого отношения к природе нельзя ни навязать, ни внушить насильно, только само оно может незаметно войти в обиход каждого» <…> «Город в его теперешнем развитии уже прямая противоположность природе; пусть же он и живет красотою прямо противоположною, без всяких обобщительных попыток согласить несогласимое. В городских нагромождениях, в новейших линиях архитектурных, в стройности машин, в жерле плавильной печи, в клубах дыма, наконец, в приемах научного оздоровления этих, по существу, ядовитых начал — тоже своего рода поэзия, но не поэзия природы». «Слов нет, на предмет обсуждений очень хороша коллегия. Но главное несчастье коллегии в том, что она безответственна… Вся ответственность тонет в многоликом, многообразном существе, и коллегия расходится, пожимая плечами и разводя руками. В коллегиальных решениях отсутствует понятие, самое страшное для нашего времени, а именно: ответственность личная, ответственность с ясными несмываемыми последствиями».
Здесь соседствуют эпизоды из жизни северных сел и предания мордвы, миф об Атлантиде и описание старинных теремов, данное в былине киевского цикла, тоска провинциального города Шимска и слова древних майя: «Ты, который позднее явишь здесь свое лицо! Если твой ум разумеет, ты спросишь, кто мы? — Кто мы? спроси зарю, спроси лес, спроси волну, спроси бурю, спроси любовь! Спроси землю, землю страдания и землю любимую! Кто мы? — мы земля».
«Сказки» Рериха сочетают Древнюю Русь, Древнюю Скандинавию, Древнюю Индию. Сюжеты их предваряют картины, сопутствуют картинам.
Есть у Рериха картина: «У Дивьего Камня неведомый старик поселился». Есть сказка — «Страхи»:
«У Дивьего Камня за Медвежьим оврагом неведомый старик поселился. Сидел старик и ловил птиц ловушками хитрыми. И учил птиц с большими трудами каждую одному слову».
Как в «Сорочьих сказках» Алексея Толстого, как в причудливых сказках Ремизова, кричат эти птицы у Рериха — горланит журавль: «Берегись, берегись!», шумит ворон: «Конец, конец!», трещит сорока: «А пойти рассказать, пойти рассказать»…
«Посылал неведомый старик птиц по лесу, каждую со своим словом. И бледнели путники и робели, услыхав страшные птичьи слова.
А старик улыбался…»
Две страницы — «Замки печали» — точно картины Рериха на темы Метерлинка, словно отрывок из «Северной симфонии» Андрея Белого:
«Высокая зала. Длинные отсветы окон. Темные скамьи.
Кресла.
Здесь судили и осуждали.