Головин, Константин Коровин сутки проводили в мастерских, где художники-исполнители расписывали огромные полотна по их эскизам; часто сами брались (или хватались — смотря по темпераменту) за кисть, советовались и спорили с режиссерами. Рериха вовсе не волновало то, что называется закулисьем, жизнь, в которой сочетаются вдохновение, суета портных, беспорядок актерских уборных, запах грима и пыли. Художник давал режиссеру эскизы совершенно законченные, продуманные во всех деталях, — великолепные станковые картины, которые, будучи увеличены до размеров сцены, становились декорациями. Рерих рекомендовал театру художников-исполнителей, которые как можно точнее должны были скопировать эскиз (это не всегда удавалось — критика отмечала, что декорации «Фуэнте Овехуна» потускнели, отяжелели в реальном сценическом воплощении). Не художник подчинялся режиссеру и применялся к нему — режиссер, знающий заранее особенности художника, должен был построить спектакль, который слился бы с торжественной гаммой рериховских красок, объединил актеров, которые не нарушали бы этой гаммы.
Один из участников «Старинного театра» свидетельствует: «Я очень хорошо помню, с какой тщательностью и Билибин и Рерих изучали актера, по нескольку раз меняя свои эскизы; они сами даже вместе с актерами ходили в примерочные мастерские» (А. Мгебров).
Это было своеобразное «изучение актера». Изучение его внешности, пластики — его соответствия будущей сценической картине Рериха. Костюм, написанный по эскизу художника, должен был совершенно сочетаться с этой картиной по тону, орнаменту, и неумение актера носить этот костюм было так же нетерпимо, как плохо написанная фигура в композиции. Костюмы Рерих умел писать истинно старинные, гармоничные во всех деталях, для которых и ткани нужны были плотные, тяжелые, словно сработанные вручную. В его спектакле-картине не костюм приспосабливается, подгоняется к актеру — актер должен как бы войти в этот костюм, оставив за порогом театра весь современный быт. Декорации Рериха, костюмы Рериха требовали плавных жестов, не хождения — неторопливого движения на сцене, не простоты речи — торжественной напевности ее. Ритм, который так чувствовал и умел передать художник в живописи, владел и его работой для сцены.
Ритм этот все больше захватывает, все больше увлекает людей театра Евреинова. Неуемно энергичного Александра Акимовича Санина, работавшего в театрах Москвы и Петербурга, Лондона и Парижа, любящего кропотливую работу со статистами, мизансценировку, пробы освещения — живую плоть театра, от которой, кажется, далек Рерих. Писателей, уже утвердившихся в театре, и писателей, мечтающих утвердиться в театре.
Отношения с одним из них перерастают рамки обычного знакомства, переходят в продолжительную дружбу, которая вообще нечаста у Рериха.
Алексей Михайлович Ремизов пишет Рериху многие письма — произведения каллиграфического искусства, строки-узоры, словно человек уважает не только слова, но сами буквы, любуется каждой, и буквы платят ему за то такой же любовью, сочетаясь в необычные, яркие, причудливые слова, которыми так замысловато умеет играть писатель.
«Глубокоуважаемый и дорогой Николай Константинович!
Не надумаете ли на пасхальной неделе побывать у нас и на картах судьбу узнать свою? Карты Сведенборга.
Кажется, всю неделю дома просидим. В пятницу третьего собираюсь в Царское село, на рожденье к Гумилеву.
Если бы Вы известили нас.
Серафима Павловна шлет Вам поклон.
Серафима Павловна была дамой обычного роста, но рядом с мужем казалась огромной. Он мал, верток, с волосами-рожками, поднятыми над висками, с глазками лешего за выпуклыми стеклами сильных очков. Заливисто, страшновато смеется. Леший — порождение Петербурга, леший городской, зябкий, словно странное и редкое оранжерейное растение. Попади он в лес, о котором пишет все время, — пропадет там, захиреет. Может жить только в гостиных, в натопленных комнатах, составлять гороскопы, увлекаться Сведенборгом — шведским мистиком XVIII века. Когда во время войны очередной призыв в армию доходит до него — молит друзей помочь, спасти, укрыть его, зябкого, с близорукостью в 11 диоптрий: «Меня отправят в казармы!»
В казармы он не попал, продолжал рысцой поспешать по проспектам, читать Сведенборга, писать свои рассказы — узорные, тяжкие, замысловатые, где блудят боги и бесы, где сплетаются русские кикиморы, китайские уродцы, индийские боги.