Я мысленно составил список тех, кто может быть полезен. Я знал их будущие заслуги – или провалы. Это был мой козырь. Я мог собрать лучшую команду империи задолго до того, как их признают великими.
Первым в памяти всплыло имя: Алексей Алексеевич Брусилов. Генерал, талантливый стратег, автор одного из крупнейших наступлений Первой мировой. Он должен получить полномочия уже сейчас, а не через два года, когда будет поздно.
Затем – Пётр Николаевич Врангель, офицер, который в другой реальности сражался за Белую армию. В нём была сила и харизма. Он не должен остаться на обочине будущего.
Я подошёл к рабочему столу и начал писать указ:
«Повелением Императора Всероссийского, генерал-лейтенанту Алексею Брусилову поручается разработка новой мобилизационной схемы Юго-Западного фронта. Срочно. Немедленно представить доклад Его Величеству.»
Затем второй указ – о встрече с представителями инженерных училищ и военных академий. Нужно наводить мосты с технической элитой страны. Я знал, что через 20 лет в это же стране родятся танки «Т-34», ракеты Королёва и ядерное оружие. Но при правильных условиях это всё можно ускорить на десятилетия. Я не заметил, как наступил полдень. В окно пробивалось яркое летнее солнце, освещая бумаги на моём столе.
Будущее начинало дышать по-новому.
Когда посыльный доложил, что прибыли командующие гвардейских дивизий, я поднялся. Встреча с военными – ключ к укреплению власти. Гвардия лояльна – пока верит в силу императора. Я собирался убедить их, что я – не просто царь, но и стратег, и государственник.
Я распахнул дверь кабинета.
- Зовите их. Начинаем.
В это мгновение я чувствовал не просто уверенность. Я чувствовал силу. Не ту, что исходит от трона или короны, а ту, что приходит с пониманием:
я знаю, что будет.
Я знаю, чего нельзя допустить.
И я здесь, чтобы изменить это.
***
В Белом зале стояли трое: генерал-адъютант Владимир Артемьевич Дедюлин, командующий лейб-гвардией; полковник Павел Жилин, молодой, но храбрый офицер, участвовавший в подавлении беспорядков; и генерал Витольд Новицкий, поляк по происхождению, консервативный, но дисциплинированный. Они выстроились по уставу, лица – спокойные, но в глазах – напряжённый интерес.
Я прошёлся перед ними, не спеша.
- Господа, - начал я, остановившись. – Впереди времена, которые сломают слабых. Я не собираюсь быть слабым. И вам не позволю.
Жилин чуть провёл бровью. Новицкий даже на миг сжал губы. Дедюлин же лишь кивнул – он был старой школы, и уже чувствовал, что перед ним стоит другой Николай.
- Мы реформируем армию. Прежде всего – гвардию, как символ дисциплины и воли. Я прикажу разработать новую систему боевой подготовки. Хочу, чтобы через полгода лейб-гвардейцы стреляли быстрее германцев и маршировали точнее британцев.
- Ваше Величество, - осторожно заговорил Новицкий, - подобные реформы потребуют значительных затрат и времени. Подозреваю, Дума не в восторге будет…
Я резко повернулся к нему.
- Дума будет в восторге от того, что мы останемся в живых и не сдадим Петербург в руки толпы, когда она снова попытается его взять. Или вы хотите ждать, когда в Зимний войдут революционеры с ружьями?
Тишина. Никто не осмелился ответить.
- Поручаю вам, господа, собрать списки офицеров, на которых можно положиться. Не тех, кто чин по родству получил, а тех кто любой пост заслужил в поле, а не в салоне. Срок – неделя. И… конфиденциально. Это приказ.
Я сделал паузу, разглядывая их.
- А теперь – вольно. Идите.
Когда за ними закрылась двери, я на мгновение опёрся на спинку кресла. Вот он, первый камень, брошенный в стоячее болото. Теперь слухи точно расползутся: «государь стал другим», «государь говорить, как военный», «государь готовится к буре». И это хорошо. Мне нужно, чтобы они начали беспокоиться. Чтобы привычный комфорт растаял, как весенний лёд. Я вернулся в кабинет. На столе уже лежали первые доклады – о ценах на зерно, ситуации в Варшаве, передвижениях Балканских союзников.
Я потянулся к документам.
Впереди была эпоха, которую я знал как учебник.
Но теперь я – его автор.
***
Я продолжил читать донесения. На первый взгляд – сухая статистика: забастовки на текстильных фабриках, недовольство крестьян после неурожая, рост популярности левых газет. Но за цифрами я видел больше – будущую кровь на улицах, гильзы на булыжниках, лозунги на баррикадах. Всё это я знал. Всё это уже было.