Это правда. Не могу сказать, что она всегда идеально справляется с детьми, но мама для них – это все. Против нее даже мультики и Лего с Эльзой (почти) отдыхают. И как бы она ни вела себя с ними – сюсюкалась, ругалась, смеялась, играла, бесилась или объясняла что-нибудь – когда она с ними, от нее пахнет... мамой.
Когда говорю ей сейчас об этом, она даже вздрагивает, полузакрывает глаза и, поскольку руки у меня заняты ее грудками, трется щекой о мою щеку.
- Я в тот момент, конечно, тебя тра... в смысле, любовью с тобой занимался, - продолжаю рассуждать, - но в глазах у тебя почему-то увидел наших детей. Вспомнил, как ты кормила их. Грудью.
- Хоть и молока у меня было мало.
- Хоть и молока у тебя было мало, - пожимаю плечами – а какая разница? – Просто я был в тебе и в глаза тебе смотрел, а ты держала меня в себе. И я вдруг почувствовал, какая ты сильная и как много ты можешь.
- Лошадка, - смеется она тихим, нежным смехом, закрыв глаза.
- Никакая не лошадка. Оксанка. И я, может быть, еще кого-то в твоих глазах увидел. Или мне показалось так. Или захотелось.
Она продолжает тихо посмеиваться, тереться о мое лицо, орошать мою кожу капельками в ее волосах.
Мы ведем эти разговоры, затрагиваем вопросы, не ища на них ответов. А над нами темное декабрьское небо тихо сеет снежинками. Сегодня снежинки решают у нас не задерживаться. Смеясь, они не долетают до земли, растворяются в воздухе, отлетая в мир иной. Может, все-таки в горах нормально снега будет, чтобы завтра поехать на лыжах, думаю. Надо будет посмотреть с утра в сети.
Ловлю огонек в ее глазах – это отсвет одной из свечек в красных стаканчиках, что расставлены за забором через дорогу. От дороги наш дом отделяют еще один ряд домов и тротуар. Это просто отсюда, с балкона они хорошо видны, а снизу не видать. Она смотрит туда, на эти красные свечки со спокойным равнодушием, хотя я знаю, что когда-то, в другой жизни, в которой с нею не было меня, они внушали ей холодящий, парализующий ужас. Но видимо, те дни и те страхи прошли давно и бесследно. Когда мы покупали участок, она ни полусловом не обмолвилась, что его расположение ее как-то напрягает. Как хорошо, думаю безотчетно. Это я ей это дал – забрал у нее страхи. Ага, возражаю сам себе, одни забрал, другие добавил.
- Мне так тепло с тобой, - словно произносит она вслух то, о чем я только что сейчас подумал. – Всегда. Так уютно в нашем доме.
- Ты такую елку красивую поставила, - целую ее глаза. – Зайдешь – Рождеством пахнет. У меня, кстати, для тебя сюрприз.
Это я про то, что под Рождество нас ждет почти стопроцентно верняковый отпуск.
- Да?
- Да. Потом расскажу. Доперла как? Елку? Здоровая.
- Оливер занес.
Блин. Сосед, все-таки. Поделом тебе, урод, костыляю себя. А потом успокаиваюсь – у него самого жена и трое детей и чувак он нормальный. Это я – дебил да в вечном отсутствии. Вон, чаще бывал бы, его жене бы тоже помогал. Мой взгляд скользит к дому напротив, который агрессивно мигает своими гирляндами, которые сменяют четыре цвета и напоминают казино в Лас Вегасе. У нас лучше, думаю, глядя вокруг нас на гирлянды на нашем балконе – не так навязчиво, зато красиво.
– Вы с детьми так красиво украсили дом.
- Думала, ты не обратишь внимание. Если честно, это я для них больше.
Она сейчас решила, что надо по-честному, но все же не хочет чрезмерно обижать меня, поэтому говорит со мной немного жалобно. А мне ее жалко, еще жальче.
- Оксан, мне хорошо в... нашем доме.
- Да я ж не в отместку тебе, Андрюш, - она расстраивается еще сильней.
- Оксан, - поворачиваю к себе ее лицо, говорю, четко глядя ей в глаза: - Я люблю наш дом. Я очень люблю наш с тобой дом, Оксан. Я серьезно.
- Осознал? – будто не верит она.
- Да. Я помню свой изначальный пофигизм, но это прошло давно. Просто если вам с папой на обмозговку определенных деталей требовались дни, то ко мне идеи приходили быстрее, вот и все. А так - это давно уже мой дом. Наш с тобой.
- Ну и слава богу, - она вроде успокаивается. – Блин, значит, реально все хорошо.
- Так я ж тебе о чем.
- Да... А я, как всегда, раздула... Мужа из дому выгнала – ночуй, где хошь.
Не знаю, прикалывается или серьезно, но мне становится жалко ее и наших детей – я всех их троих бросил вчера. Я поступил непростительно. Мужики и отцы семейства так не поступают. Не должны, по крайней мере.
- Да уж, - рассуждаю однако же, будто сам с собой. – Толкнула меня в объятия одной каштановой особы в клетчатой попоне.
- Кого это? – оживляется она.
- Моей софы в кабинете. Твой плед классный кстати, спасибо, - целую ее.