– Я сейчас буду пищать, как девчонка, если вы это не уберете.
– Ник, это ведь не пауки, а всего ли бабочки. Прекрасные создания!
– С ужасными липкими лапками! – продолжил парень. – Я туда не войду.
– Но Ник! – невольно захохотала Колетт, явно подкалывая его. – Нужно преодолевать свои страхи! Выходить за границы шаблона!
– Нет-нет, – покачал головой он, возвращаясь на кухню.
– А мне нравятся бабочки. Хрупкая и недолговечная красота, которую хочется разглядывать и писать, – рассуждала она, перенося инсектарий в другую комнату.
Прежде чем зайти, Ник тщательно осмотрел мастерскую, и посчитав ее безопасной, согласился остаться. Он с восхищением рассматривал висящие на стене картины, написанные рукой Колетт. Она тем временем расположила напротив мольберта мягкий стул с полукруглой спинкой и указала на него рукой, приглашая Ника сесть. Он внимательно наблюдал, как женщина пододвигает узкую этажерку на колесах и подготавливает ветошь. В комнате запахло скипидаром, когда янтарная жидкость полилась в масленку. Колетт с особой тщательностью выбирала тюбики и складывала отдельной горкой, а затем села на круглый стул и задумалась, приложив палец к губам.
– Как мне сесть? – прервал молчание Ник, никогда доселе не имевший опыта в таком тонком деле.
Взгляд Колетт так цепко прошелся по нему, что Ник почувствовал себя куклой на витрине. На секунду показалось, что она сможет разглядеть весь внутренний мир, который он так старательно пытался скрыть. Женщина, не проронив ни слова, подошла и руками осторожно повернула его плечи. Затем отступила, оценила ракурс, вновь приблизилась и пальцами приподняла подбородок. Серые глаза оставались задумчивыми и серьезными.
– Предпочитаете рисовать обнаженную натуру? – ехидно уточнил Ник, желая смутить.
– Что? – растерялась Колетт, а затем поспешно отвела взгляд. – Нет, не в этот раз. Снимите только украшение с шеи.
Ник послушно расстегнул замок и опустил декоративную колючую проволоку в один из пластиковых контейнеров с мелочевкой. Колетт достала телефон и сделала снимок, объяснив это тем, что хочет продолжить работу, даже когда Ника не будет рядом. Затем женщина опустилась на круглый стул и выдавила краску на видавшую виды палитру. Сидеть наскучило уже минут через десять. Нику ничего не оставалось, как внимательно наблюдать за работой. Колетт сосредоточенно водила кисточкой по холсту, отчего появлялся тихий шуршащий звук. Ее руки уверенно порхали, а глаза то и дело ощупывали лицо Ника, подмечая детали. Упрямая кудряшка, выбившаяся из прически, падала на сосредоточенное лицо. На занятиях она не казалась такой вовлеченной, как сейчас. Ник мог сравнить себя с бабочкой, пришпиленной иголкой: ни пошевелиться, ни вздохнуть. Он смиренно ждал только потому, что видел, как для Колетт важно написать эту картину.
– Может продолжим нашу игру? – предложил Ник, не меняя позу. – Ужасно скучно сидеть без дела.
– Никто не говорил, что будет просто, – ответила Колетт, не отрываясь от работы. – И вы мне задолжали вопрос, кажется.
– Правда? – попытался припомнить он. – Действительно.
Колетт молчала так долго, что Ник уже посчитал, будто она решила проигнорировать его предложение. Но затем женщина все же произнесла:
– Чего вы боитесь больше всего? За исключением бабочек, конечно, – Колетт не упустила редкого шанса подколоть вредного студента.
Этот вопрос показался Нику более серьезным, чем те, что звучали в прошлый раз. Но уговор есть уговор: не молчать, даже если тема слишком личная. В этом и состояла суть игры. Ответ напрашивался сам собой.
– Одиночества.
Рука Колетт замерла над холстом.
– Я тоже, – внезапно призналась она.
Тоска неподъемным грузом навалилась на плечи. То, от чего так старательно бежишь, рано или поздно все равно настигает. Очень страшно заглянуть в лицо своему страху. Ник постоянно убеждал себя, что одному проще: никто не предаст и не уйдет, но в глубине души осознавал всю лживость этих убеждений. Тихий ответ Колетт сквозил плохо прикрытой печалью, и от этого пропасть под его ногой стала еще ближе.
– Вас предавали? – задал свой вопрос Ник.