– Да, – надтреснуто призналась Колетт. – Муж. Очень больно.
Ник подумал о том, что между ними, возможно, больше общего, чем он предполагал. Под этой идеальной маской Колетт, оказывается, прятала горечь и боль. Ее жизнь лишь со стороны казалась такой безоблачной.
– Отец правда вас бьет? – внезапно спросила она, и вопрос этот точно плеть опустился на голову Ника. Вслух это звучало страшнее, чем в его голове.
Отношения в семье были настолько сложными, что не хотелось возвращаться туда даже мысленно. Только Адам оставался светлым лучом в царстве тьмы. Ник всегда чувствовал себя не таким, как все, словно он задержался на обочине жизни, пока остальные шли вперед. Взаимная неприязнь с отчимом началась сразу из-за непростого характера каждого из них, и лишь усилилась после гибели матери. Только она была амортизатором в их отношениях. Мысли об этом заставили Ника подняться.
Колетт вскинула обеспокоенные глаза, осознав, что затронула слишком больную тему. Она отложила кисть и наспех вытерла руки о лежащую рядом тряпицу.
– Ник… – ласково позвала она, но парень словно не слышал, запертый в веренице собственных тяжелых воспоминаний.
Ник никогда не поднимал эту тему, ни с кем не обсуждал, не смел пожаловаться. В горле будто стоял невидимый стопор, не позволяющий произнести ни звука. Ник даже не сразу почувствовал, как на плечо ободряюще легла рука. Кулак непроизвольно сжался от черных мыслей.
– Я только хочу помочь, – пальцы Колетт погладили кулак и скользнули внутрь в попытке его разжать. – Когда меня так захлестывают эмоции, я всегда выплескиваю их на бумагу. Хочу, чтобы вы тоже попробовали.
Ник хмуро свел брови, явно не веря в успех. Колетт тем временем уже подвела его к мольберту. Она ловко сняла холст с подмалевком и водрузила новый. Перед Ником появился лоток с тюбиками краски.
– Нет, это глупо, – запротивился парень, но Колетт не отпускала. Она встала за спиной, чтобы наблюдать.
– Прошу вас, попробуйте. Сделайте это ради меня.
Ник недовольно выдохнул. Его плечи напряженно замерли, губы сжались. Она просила о том, в чем он не мог отказать, хотя, по его мнению, все это не имело никакого смысла. Парень с недоверием посмотрел на серебристые тюбики, каждый из которых был обернут цветной бумажкой со странным названием. Краплак красный, ультрамарин темный, кобальт зеленый. Среди многообразия цветных пятен взгляд остановился возле самого темного с надписью: «Марс черный». Ник нерешительно покрутил его в пальцах, и, поймав легкий кивок Колетт, открутил крошечную крышку. На палитре оказалось нечто темное и густое: именно так, по мнению Ника, и должна выглядеть его душа. Кисточки рядом не оказалось.
– Лучше рукой. Почувствуйте, как пластично изгибается под пальцами краска.
Ощущая некую запретность своих действий, Ник окунул палец в черное масло и замер в нерешительности у белоснежного холста. Всего лишь легкое прикосновение испортило бы его навсегда. Ладонь Колетт мягко накрыла его руку и подтолкнула. Черная краска намертво прилипла к светлой текстурной поверхности.
– Не думай, рисуй, что чувствуешь, – шепнула она возле самого уха, рождая россыпь мурашек по телу.
Ник, ведомый рукой Колетт, размазывал краску по холсту и прислушивался к ощущениям. Наверное, так чувствует себя ребенок, впервые увидевший новый цвет. Это было приятно. Запах масляной краски и скипидара, а может быть близость Коллет, кружили голову. Ник набрал новую порцию масла и уже смелее принялся закрашивать холст. Колетт, почти положив подбородок ему на плечо, наблюдала за процессом из-за спины. Ноготь надавил сильнее и процарапал поверх краски прямоугольник, напоминающий окно. Следующим в ход пошел желтый иргазин: Ник, работая гранью ладони, нанес его прямыми широкими линиями, которые символизировали падающий свет от фонаря за окном.
– Это интересно, – одобрила Колетт, и Ник почувствовал ее руку на своей талии. – Вы видите себя внутри темной комнаты?
– Да, – согласился он и выдохнул уже спокойнее. – Я всегда был один со своими проблемами. Все, что остается – смотреть в окно на другую жизнь, – Ник вновь помедлил, а затем все же решился. – Это для Адама он папа, а для меня – человек, который так и не смог стать мне отцом. Он не был ужасным тираном, нет, но руку на меня поднять мог, и крепкого словца добавить. После смерти матери заботился о нас обоих как умел, но он глубоко несчастный человек, очень раздражительный и пустой внутри. Я боюсь стать таким, как он.