Лисса, Дани и Эрин сидели за столом, а Мэтт, прислонившись к стойке, пил кофе. Четыре пары одинаковых кофейно-карих глаз тут же уставились на нее; одна пара невозмутимо, другие насмешливо.
— Доброе утро, — сказала Карли, опустив глаза и отчаянно стараясь не покраснеть.
— Доброе утро, — хором ответили ей.
Лисса откровенно улыбнулась, а Эрин и Дани подмигнули.
— Хочешь кофе? — спросил Мэтт.
— Спасибо.
Когда Мэтт отвернулся, Эрин широко улыбнулась и показала ей большой палец.
Через двадцать минут Карли и Мэтт сидели в его машине.
Утром, еще лежа в постели, Мэтт кое-что рассказал ей о ходе следствия. Оказалось, что Марша провела в Доме почти месяц; по документам выяснилось, что они с Карли были там одновременно. Более того, они одновременно лежали в лазарете. Двух других девочек звали Дженни Оуден и Сорайя Смит. Нужно было обнаружить следы этих девочек (точнее, женщин; одна из них была старше Карли на четыре года, другая на шесть) и срочно поговорить с ними.
— Думаю, в лазарете что-то случилось, — сказал Мэтт. — Это единственная связь, которая существует между тобой и Маршей. Тебе было восемь лет. Ты мало что помнишь. Но именно в этом заключается причина твоих кошмаров. — Он посмотрел на Карли и помедлил. — Как ты относишься к тому, чтобы съездить со мной в Дом и расшевелить твою память?
Она согласилась. Вскоре машина въехала в ворота Дома, располагавшегося на северной границе графства.
«Странно, что я не была здесь с того самого утра, когда за мной приехала бабушка», — думала Карли. Пока девочку не забрал социальный работник, она жила в Роки-Форде, городке еще меньше Бентона. Они с матерью были очень бедны; кроме того, у матери были проблемы с алкоголем. Чего уж там… Карли сама слышала, как соседка называла ее мать «вонючей алкоголичкой», хотя на самом деле до этого еще не дошло. Но тогда Карли этого не знала. Бабушка кое-что рассказала, когда Карли немного подросла.
Видимо, мать в подростковом возрасте была отчаянной девицей; она несколько лет носилась на мотоцикле с еще более отчаянным парнем и в конце концов ушла к нему, хотя была предупреждена, что домой тогда может не возвращаться. После рождения Карли парень начал катать кого-то другого, в конце концов разбился насмерть где-то в Теннесси, а ее бабушка, как и обещала, отказалась принять дочь назад. Но когда социальные работники нашли ее и известили, что брошенную Карли отправили в приют графства, старуха согласилась взять девочку. В конце концов она полюбила Карли, а Карли полюбила ее.
Однако восемь дней, прошедшие до приезда бабушки, были самыми одинокими и страшными в ее жизни.
Теперь эти низкие кирпичные здания казались ей даже симпатичными. Карли шла с Мэттом от автостоянки и с любопытством рассматривала их. Корпуса купались в солнечных лучах, вокруг раскинулись зеленые газоны, окружавшие футбольное поле и баскетбольную площадку. Одни дети гуляли, другие находились в корпусах. Кто-то смотрел телевизор, кто-то ходил по коридорам, а в одной маленькой комнате сидел на кровати мальчик, у которого болела голова.
Мэтт заговорил с пожилой женщиной, вышедшей им навстречу. Карли слышала отголоски разговора: «Доброе утро, шериф… Да, мне звонили… Это там». Но она не прислушивалась, потому что впитывала в себя окружающее, всасывала через кожу, скорее заново переживая случившееся, чем вспоминая его.
Она ощущала страх.
— Ты в порядке? — вполголоса спросил Мэтт, взял ее за руку и повел вслед за женщиной. Через минуту Карли пришла в себя, потому что он был рядом и его рука, такая надежная и сильная, поддерживала ее. Она кивнула и вскоре очутилась в комнате с поцарапанной деревянной стойкой, где детям давали лекарство. За стойкой виднелась серая металлическая дверь с квадратным стеклянным окошком. Она была открыта.
— Тут был только один мальчик. У него аллергия. Я отвела его в другую комнату.
— Большое спасибо.
Карли слышала эти фразы как бы издалека. Она освободила руку и прошла в пустую комнату.
Комната была маленькая, с большим окном, выходившим… нет, не на сарай, а на навес, хлипкий навес, окруженный дощатым забором. Когда-то в этом загоне держали ослика, нескольких кур, пару козлят и поросенка. Она всегда любила животных…
Койки находились на своих прежних местах. Железные, выкрашенные белой краской, по паре с каждой стороны. Она спала на верхней койке слева. Карли посмотрела на нее. Койка была той же самой; металлические пружины, тонкий матрас, синее одеяло и плоская подушка. Тогда она казалась ужасно высокой. А сейчас была просто высокой. Матрас был выше ее макушки. Туда нужно было подниматься по лесенке.
Лесенка была на прежнем месте, в дальнем конце койки. Карли подошла к ней и полезла наверх. На Карли были белые брюки-капри, черная льняная рубашка с застежкой спереди и теннисные туфли, так что подниматься было легко. Она легла на матрас.
Скрип. Скрип. Звук был тот же самый. «Осторожно, не упади», — прозвучало в мозгу чье-то предупреждение. Тогда здесь тоже работала пожилая женщина, славная женщина, которая следила за ними весь день. Именно она и предупреждала Карли. И Карли была осторожна: она спала, прижавшись спиной к стенке, и боялась, что скатится с матраса.
Пытаясь вспомнить, как это было, она вытянулась во весь рост и повернулась на бок, спиной к стене.
— Карли, — услышала она.
Это был Мэтт. Он быстро вошел в комнату, огляделся, а затем увидел, что Карли лежит на койке.
— Ты как, в порядке? — Он подошел и посмотрел на Карли поверх матраса. Она видела его лицо без подбородка: только рот, нос и глаза.
Эти глаза. Смотревшие на нее ночью. Его глаза! Карли затрясло.
Глава 37
Она была белой как лист бумаги, ее глаза казались огромными и пустыми, раскрывшийся рот судорожно втягивал воздух. Спина прижималась к стене, на подложенную под голову руку падал каскад кудрей, и — боже всемогущий — ее била дрожь.
— Все, забудь об этом. — Мэтт взял ее за руку и потянул к себе. Он не мог видеть ее в таком состоянии, хотя в целом картина была приятная. В комнате было тепло, кондиционер почти не помогал, но когда Мэтт коснулся ее обнаженного предплечья, кожа Карли оказалась ледяной и влажной. — Не нужно. Карли…
— Я вспомнила, — дрожащим голосом сказала она. Карли сейчас казалась потерявшейся маленькой девочкой. У Мэтта сжалось сердце. — Это были глаза. Когда ты посмотрел на меня поверх матраса, я вспомнила эти глаза. Именно их я видела в кошмарных снах, Мэтт. Его глаза. Светло-голубые. Без ресниц. Те же глаза, что и у чудовища, которое напало на меня. Он сказал: «Теперь я вспомнил тебя». — Она судорожно вздохнула. — Да, теперь я его тоже вспомнила.
— Рассказывай. — Мэтт напрягся так, словно Карли пытали у него на глазах. Впрочем, именно это и происходило. Но если она вспомнит, если сможет назвать ему преступника, все разом кончится и Карли будет в безопасности. Он успокаивающим жестом потрепал ее по руке.
— Это было по ночам. Всегда по ночам. Я боялась заснуть, потому что тогда не увидела бы его прихода. Он открывал дверь, и я видела, как он стоял в проеме. В лазарете было темно, а в кабинете горел свет, так что я видела большой черный силуэт. А потом он входил, закрывал дверь и… и начинал.
Теперь она дрожала так, что у нее стучали зубы. Мэтт стиснул челюсти. Ему отчаянно хотелось стащить Карли с кровати и прижать к себе, но он сопротивлялся этому желанию изо всех сил, боясь того, что сейчас услышит, и не зная, как это воспоминание подействует на Карли.
Однако он уже открыл шлюз, и вода хлынула наружу. Мэтт думал, что это нужно прекратить, увезти ее отсюда и поискать какой-то другой способ, но Карли продолжала говорить:
— Он ходил от кровати к кровати. Обычно начинал оттуда, — она показала на противоположную стену, — и двигался снизу вверх. Я была последней. — Карли задрожала всем телом. — Он подходил ко мне, смотрел на меня, я прижималась спиной к стене, как сейчас, и видела его глаза. — Она сделала вдох и всхлипнула. — Я притворялась, что сплю, а он клал тряпку мне на лицо — она была холодная, мокрая и отвратительно пахла чем-то сладким — и шептал: «Баю-бай, принцесса». Я боялась сопротивляться, боялась пошевелить пальцем, а он клал тряпку мне на лицо, и я засыпала.