- Пойдём-ка, милая, прогуляемся и мы туда, - сказала она, - Иван в Японию отплывает через час. Я хочу кое-что уточнить на прощание.
- Ты хочешь проводить своего жениха? Ты его простила? Здорово! А можно я тоже с ним попрощаюсь?
- Нет, ангел мой, погуляй...
- Тогда я пойду посмотреть на волны! - сказала Ивана.
- Только не убегай далеко отсюда, непоседа! - крикнула она вслед племяннице, которая побежала к морю.
- Ага, - охотно ответила Ивана, не останавливаясь.
Она остановилась на краю причала, зачарованная лазурной гладью, вспениваемой на отмели белыми барашками. У ног ее море билось громко и нетерпеливо в одетый в бетонные латы берег, лязгал, пыхтел и гудел, жил своей обыденной жизнью морской порт. Она стояла, внимательно прислушиваясь к звукам, вдыхая терпкий запах солярки. На мачтах кораблей и на кранах порта начали вспыхивать огни. Но Солнце не сдавалось сумеркам, оно светило со стороны города из-за крыш домов. На набережную легла тень, окрашивая прибрежную полосу моря в темно синие и серые тона. Его рыжие лучи упали на борт теплохода и тех, кто находился на нем, вцепившись руками в поручни. Может быть, от этого лица пассажиров казались ей добрыми и знакомыми. Разные лица. Но стоит посмотреть на любое из них повнимательнее, то, кажется, что знаешь этого человека уже вечность. Как он хмурится, как улыбается, как живет. Вот сейчас он здесь, а потом пойдет домой, откроет своим ключом дверь, к его ногам с радостным лаем бросится щенок. Он улыбнется его наивной радости, погладит между ушами и скажет немного раздраженно и снисходительно: "Хватит уже беситься. Знаю, что рад. Пусти, тапки одеть не мешай. Гулять пойдем попозже. Сейчас я устал..."
Толпа около большого серо-синего теплохода, оборудованного грузовыми кранами, постепенно редела. Пассажиры друг за другом поднимались по трапу, а те, что оставались на причале кричали им вслед и махали руками. Ивана тоже замахала руками и звонко закричала "до свидания! возвращайтесь скорее!" Ее переполняли эмоции - сердце ее билось в грудную клетку, жарко обливая щеки алым румянцем.
Гл.15 КОРАЛЕКРУШЕНИЕ
На причале около трапа собрались отъезжающие пассажиры и провожающие их люди. Хан и Ирина прошли сквозь этот строй и поднялись на судно, предъявив матросу, стоявшему на верху трапа, билеты и паспорта. Перед тем как скрыться в утробе железной махины, Хан оглянулся и пробежал глазами по лицам. Он знал, что Акено не будет провожать, но все равно оглянулся. Неясное чувство сожаления кольнуло его сердце. "Это глупо, - одернул себя Хан, - Глупо сожалеть о том, что больше ничего не значит в моей жизни. И никогда не значило. Не моя жизнь, не моя страна". Он отвернулся и ступил в темноту внутренних коридоров, и уже оттуда услышал почти детский звонкий голос, полный ясной радости "возвращайтесь скорее!", который влетел вслед за ним и, будто, толкнул в спину. Хан почувствовал угрызения совести. Кого не дождется из рейса этот ребенок? "Это бой без правил, - успокаивал он себя, - Или я, или они...". Хан открыл дверь нужной каюты, мельком оценил скудное убранство помещения. Все самое необходимое, ничего лишнего, кровати, стол, санузел... Он довольно грубо подтолкнул Ирину, неожиданно застывшую на пороге, внутрь. "Когда корабль будет тонуть, ей отсюда не выбраться", - вяло подумал он, - Не пожелал бы никому закончить свои дни в этом гробу без шанса спастись..."
- Куда мы едем? - спросила Ирина, заглядывая снизу вверх в лицо Хану.
Пробираясь сквозь столпотворение у трапа, она поняла, что поедет не на туристическом корабле, а коммерческим рейсом за подержанными автомобилями. Страшное предположение о том, что она, добившись расположения самого перспективного парня в колледже, на самом деле, попала в низшие слои среднего класса, с трудом зарабатывающего жалкие копейки на жизнь перепродажей БУ вещей, ввергло ее в оцепенение. Воображение Ирины послушно нарисовало унылую картину ее ближайшего будущего: она стоит на базаре в тулупе, переминаясь с ноги на ногу, и зазывает покупателей к привезенной ими из этого рейса дешевой "японке".
Ее настроение падало все ниже и ниже с каждой ступенькой трапа, ведущего под палубу, где расположились каюты класса "Б", и скатилось до минуса, когда перед ней распахнулась узкая дверь тесной каюты без окна. Она смотрела на две узкие железные кровати, привинченные к полу, по бокам от маленького квадратного столика переходя из состояния испуга до полного отчаяния.
- Располагайся, я пока закрою тебя снаружи. Постарайся не привлекать к себе внимания, - сказал Хан, протолкнув застывшую в дверях Ирину.
- Я не хочу никуда ехать. Я хочу домой... пожалуйста, - жалобно попросила Ирина.
Она хваталась руками за косяк, боясь переступить порог ужасной каюты. Хан нахмурился - уговаривать он не умел и сейчас не собирался выслушивать капризы девушки, которой в его жизни была отведена второстепенная роль.
- Я отпущу тебя, когда... мы доплывем до места. А будешь меня донимать сейчас, я заткну тебе рот и привяжу к койке. Понятно? - пригрозил он.
Его брови сошлись на переносице, а черные глаза блеснули предостерегающе. Ирина больше не решилась возражать. В горле у нее пересохло. Только теперь она поняла, что вляпалась во что-то очень не хорошее.
Хан взял девушку за плечи, продвинул ее внутрь каюты и закрыл за ней дверь, оставшись снаружи. Ирина услышала, как с железным скрежетом провернулся ключ в замке. Дрожащими руками она полезла в сумочку с вещами, нащупала телефон. Но железная обивка корабля наглухо закрыла ее от радиоволн мобильного оператора связи. Тогда Ирина кинулась к двери, стала стучать в нее кулаками и кричать:
- Выпустите меня! Я хочу домой, к маме!
Но ее никто не слышал, все пассажиры собрались на палубе, прощаясь с провожающими.
Хан недолго постоял на палубе. Если бы он был более сосредоточен на наблюдении, то увидел бы в отдалении от основной массы людей невысокую худенькую девушку, и многое в его планах могло бы измениться. Но он был поглощен тяжелыми размышлениями и скользил взглядом поверх голов. Цель стала так же близка, как смерть. "Самурай готовится к смерти с рождения, - думал он, - Я знаю, что такое смерть, я умирал много раз, я помню это в подробностях. И я много раз убивал, чтобы исполнить свой долг. И теперь меня ничто не остановит". Хан разглядывал пассажиров корабля. Многие из них были уже навеселе и вели громкие споры о запчастях и новых таможенных сборах, круто приправленные матом. "Их смерть принесет больше пользы, чем вся их никчемная жизнь. Жалкие существа. Катаги*. Они думают, что управляют своим настоящим и могут влиять на то, что случится с ними в будущем. Глупцы. Ничто в их жизни не зависит от их желания. Каждый из них мечтал в детстве не об этом. Кто-то хотел стать космонавтом, кто-то врачом, кто-то миллионером. Но сейчас после середины жизни все их мечты ограничились желанием выгодно перепродать железный хлам, который стал кому-то не нужен, и на вырученные деньги надраться и не думать о своей собственной ничтожности. Балласт, избавиться от которого для общества великое благо! Почему я вообще размышляю об этом? Что мне до судьбы балласта. Они - никто. - Хан прислушался к себе и мысленно согласился со своим внутренним голосом. - Пусть Будда руками Якудза и Акено вершит судьбы тех, чья жизнь не может помочь исполнению задуманного. Старший брат (Хан впервые подумал о своем учителе в манере ему непривычной, но принятой в клане якудза, где он собирался занять важное место рядом со своим братом) знает, что делать лучше меня. Сейчас я не чувствую себя уверенно, потому что исполняю чужой план, но придет время, я возьму на себя ответственность. Мне придется многому научиться и, чтобы никогда не сомневаться в правильности задуманного".