Потом долго не мог уснуть. Ему постелили на скрипучем диване в бабкиной комнате. Он ворочался с боку на бок под заунывный храп старухи и тиканье настенных ходиков. Иногда он проваливался в тревожное забытье, и ему сразу чудилось, как он встает, подходит на цыпочках к старухиной койке, накрывает ее лицо подушкой. А потом очень быстро сгребает в большую вышитую скатерть красивые безделушки. Кивающего китайского болванчика он заворачивает отдельно, аккуратно, чтобы не разбился.
Даже во сне он понимал: ничего этого не будет. Нельзя. Но само желание не казалось ему странным. Нельзя не потому, что жалко старуху, а просто сразу попадешься и загремишь в психушку или в колонию. Да и потом, куда идти со скатертью, наполненной добром? Ведь кому-то надо продать, чтобы были деньги…
Старуха застонала и тяжело заворочалась в темноте. Мальчик встал и на цыпочках подошел к двери.
– Ты куда, деточка? – спросила старуха. Оказывается, она спала очень чутко. Или вообще не спала, только притворялась…
– Мне по-маленькому, – обернувшись, прошептал он.
В коридоре стояла тишина. Он заметил, что сквозь щель из-под двери кухни пробивается свет. Стало интересно. Он осторожно приоткрыл дверь. В большой общей кухне сидел на табуретке мужик в сатиновых синих трусах и задумчиво курил.
– Заходи, пацан, не стесняйся, – кивнул он, заметив худенькую фигурку в двери.
Коля вошел, тихо прикрыл за собой дверь и уставился на мужика. Было на что поглядеть. Огромное мускулистое тело покрывали красивые синие картинки церковные купола с крестами, грудастые русалки, какие-то затейливые орлы, черепа, ножи, перевитые змеями. На толстых волосатых пальцах были нарисованы широкие перстни.
– Звать-то тебя как?
– Коля.
Мужик протянул ему огромную лапищу:
– Ну, будем знакомы. А я дядя Захар. – Он крепко пожал тощую детскую кисть. – Гостишь здесь у кого?
– Я интернатский, детдомовский. Галина Георгиевна, директриса, меня взяла на выходной. – Сквозняк не чувствовал никакого стеснения, разговаривая с этим огромным разрисованным дядькой.
– Детдомовский, значит, – вздохнул Захар, расплющил докуренную до бумаги «беломорину» в банке из-под кильки и тут же выбил из пачки следующую папиросу, подул в нее, постучал, чиркнул спичкой. – А чего ж ты в интернате для дураков?
Обидный вопрос был сдобрен широкой златозубой улыбкой и веселым подмигиванием.
Коля в ответ молча пожал плечами.
– Не похож ты на дурачка. Я такие вещи сразу вижу. Да ты садись, не маячь. Расскажи-ка мне, чем ты такую лафу заработал? Директриса твоя сюда никого никогда ночевать-то не приводила раньше.
Он опять подмигнул, и от этого стало совсем легко и весело. Коля уселся на облезлую трехногую табуретку напротив мужика.
– Дебила одного с крыши снял, – скромно сообщил он, – дебил залез на крышу и стал вопить. А я через чердак до него добрался, поймал на лету.
– Зачем? – серьезно спросил Захар.
Он смотрел Коле в глаза чуть прищурившись, и от этого тяжелого умного взгляда мальчику было одновременно весело и жутковато. Неужели этот дядька и правда не понимает, зачем было спасать дебила? Другой взрослый на его месте стал бы говорить: молодец, герой, а этот задал свой странный вопрос. С этим не надо хитрить, как с другими. Или уж так умно хитрить, как Сквозняк пока еще не умеет.
– Чтоб директрису не посадили, – не отводя взгляда, ответил мальчик.
– Интересно, – покачал головой Захар, – очень интересно. А это тебе зачем, чтоб ее не посадили? Она тебе кто, мамка? Ведь злая небось, вредная?, – Он опять весело подмигнул.
– Она у нас главная, – тихо сказал Сквозняк. И ничего больше не стал объяснять. Если этот расписной дядька такой умный, сам поймет. А нет, так и не надо.
– Главная, говоришь? А ты ее от тюряги спас? – Захар тихо, почти беззвучно засмеялся. – И теперь она тебе вроде как должна. По жизни… Интересный пацан. Лет-то сколько?
– Десять.
– Как же ты попал в дурку?
– По диагнозу, – пожал плечами Коля.
– И какой у тебя диагноз?
– Олигофрения в стадии дебильности, – спокойно объяснил мальчик.
Захар присвистнул и покачал головой:
– Что же за сука тебя так проштамповала?
– Докторша. Еще в детдоме. Мне четыре года было. Я очки у нее с морды сбил.
– Ты это сам помнишь или рассказал кто?
– Помню.
– А мамку свою помнишь? – Огромная рука легла на худенькое Колино плечо.
– Не было ее у меня. Никогда. Я сам по себе.
– Ну, так не бывает, положим… Другое дело, что ты не помнишь. А мамка была, обязательно была, – серьезно объяснил Захар.
– Вы это точно знаете? – тихо спросил мальчик.
Захар ничего не ответил, только ласково потрепал его по загривку.
На следующее утро Галина Георгиевна уже пожалела о своем благородном поступке. Нет, Коля Козлов вел себя безупречно. Но его присутствие мешало ей заниматься обычными воскресными делами. Она чувствовала себя неловко. По-хорошему, ребенка надо сводить в кино или еще куда-нибудь, мороженое купить. Но ужасно не хотелось тратить на это драгоценный выходной.
У нее никогда не было собственных детей, а своих интернатских питомцев она воспринимала не как детей, а как «вверенный контингент», не умела общаться с ними просто так, без командного тона и дисциплинарных взысканий.
Старуха рано утром ушла куда-то. Директриса занялась стиркой. Было странно видеть ее в домашнем фланелевом халате, с ненакрашенным лицом. На голове вместо сложной взбитой прически была какая-то старая косынка.
После завтрака Коля сидел на стуле и читал книжку. Он еще вчера вечером приглядел на полке над директрисиным столом толстый учебник с интересным названием «Детская психиатрия». По оглавлению он отыскал свой диагноз и теперь пытался разобраться в сложных медицинских фразах. Он понимал текст через слово, но спросить у директрисы боялся. Он вообще не хотел, чтобы она заметила, какую книгу он читает. Впрочем, ей, казалось, до этого дела нет. Она почти не заходила в комнату, была то в ванной, то в кухне.
И тут раздался стук в дверь. На пороге стоял ночной собеседник Коли, дядя Захар. Он был в модном красивом свитере и добротных брюках.
– Собирайся, – весело сказал он, – в кино пойдем. С начальницей твоей я договорился.
Это был первый по-настоящему счастливый день в жизни маленького Сквозняка. Захар повел его в кинотеатр «Россия» на «Новые приключения неуловимых». А потом они обедали в ресторане «Минск». Мальчику это вовсе не казалось сказкой. Именно таким он видел свое будущее, именно так в его представлении выглядели «лучшие времена», которые непременно настанут в его жизни.
День, проведенный с дважды судимым вором в законе Захаром, Геннадием Борисович"ем Захаровым, был первой ласточкой из будущих лучших времен.
Захар и в интернат его отвез сам, поздним вечером.
– Ну что, Коля Сквознячок, буду теперь тебя навещать. Интересный ты пацан, такой маленький, а уже не праведно осужденный, – сказал он на прощание и опять ласково потрепал по волосам.
В следующее воскресенье Галина Георгиевна уже не брала его домой. Он и не ждал. Хорошенького понемножку. А вот дядя Захар навестил, как обещал. Правда, зашел всего на часок, апельсинов принес, шоколаду, колбасы сырокопченой.
– Отнимут, небось? – спросил он, отдавая пакет с едой.
– Пусть попробуют! – сверкнул глазами Сквозняк.
– Молодец, Сквознячок. Я тебя еще спросить хотел, ты куришь?
– Нет. Пацаны бычки собирают, а мне противно. Вот если бы свои папиросы.
– Нет, – покачал головой Захар, – курить ты не будешь. И пить не будешь. Понял?
– Понял, – кивнул Сквозняк, – не буду.
– Ладно, беги. Зайду к тебе через недельку. – Он пожал ему руку, как взрослому, потом присел перед ним на корточки и взял за плечи. – А мамка все же была у тебя. Хоть часок, да любила…