***
Мы сидели на берегу и молчали. Меня еще потряхивало, но теперь только время от времени и не сильно. Сидела я потому, что колени меня не слушались и все время норовили подогнуться. Яшка весьма сообразительно села подальше от меня, спрятавшись за большой спиной Влада. Он, как и я, был по уши в грязи, но он-то просто вымазался, доставая меня из трясины, а с меня в, буквальном смысле, текла и капала на пол мерзкая, липкая жижа, которая намертво вцепилась в кожу и одежду и затекла в такие места, о существовании которых я до сего дня даже не догадывалась. Странно, но после того, как я чуть не отправилась к праотцам, мне не хотелось плакать и биться в истерике. Истерика была там, в воде, а сейчас осталась лишь бесконечная усталость. Яшка опасливо поглядывала на меня из-за спины Влада, а сам Влад был уставшим и смотрел лишь на землю под своими ногами. Ничего не хотелось говорить, хотелось лечь спать и ни о чем не думать.
Я сидела и вспоминала первые десять минут после того, как мы все благополучно оказались на противоположном берегу, отдуваясь и отряхиваясь. Влад, еле сдерживая гнев, а получалось у него это всегда паршиво, кинулся орать на Яшку, чаще всего повторяя «какого черта», и требовать объяснений. Яшка, напуганная до полусмерти, просто села на землю, закрыла голову руками и спряталась в самой себе, ничего не отвечая и никак не реагируя. Думаю, если бы сейчас ей предложили ее старую добрую хрустальную гробницу, она, не секунды не сомневаясь, забралась в нее самостоятельно. Влад ничего не понимал, но требовал, требовал и требовал, того чего она дать не могла – логического обоснования своим действиям. Я смотрела на происходящее и ясно и отчетливо понимала, что никакой логики тут нет и быть не может. Здесь были сплошные эмоции, и объяснять тут нечего – дама просто и весьма изящно попыталась избавиться от соперницы. А вот что стало для меня откровением, так это то, что Влад не видел, что Яшка – она. Он по-прежнему воспринимал ее, как оно, а потому, все произошедшее не имело для него никакого смысла. У меня же просто не было сил что-то объяснять, и я просто молча слушала, как радуется во мне спасенная жизнь.
В конце концов, когда мы все успокоились и сели на траву, пришло опустошение и усталость, в которой мы трое кутались, как в огромное одеяло.
– Идемте спать, – сказала я, подводя черту под сегодняшним днем. Никому в голову не пришло противиться. У меня хватило сил, чтобы недалеко от этого места появился крохотный водопад с чистой водой. Мы с Владом по очереди помылись и, как могли, постирали одежду. На Вопрос Влада можно ли ему ходить, в чем мать родила, я, поморщившись, наскоро соорудила одеяло для него, а заодно и себе. В итоге, с ног до головы, закутанные в теплые пледы, словно две гусеницы, мы пошли спать, оставив одежду сушиться на одной из берез. Мы нашли огромную раскидистую ель, чьи лапы плотным занавесом спускались до самой земли. Мы залезли под нее и спрятались от окружающего мира плотной стеной иголок. Было тепло, тихо, темно и удивительно вкусно пахло еловыми иголками. Сон пришел сразу.
Проснулась я от того, что услышала легкий шелест травы. Таким тихим и неспешным он бывает тогда, когда кто-то не спеша идет по лесу, наслаждаясь тем, что его окружает. Этот кто-то прошагал мимо нашей ели, вернулся и остановился напротив того самого места, где лежала моя голова. Я увидела голые ноги, длинные, широкие ступни, а потом в узком проеме между землей и плотными хвойными ветками появился красный глаз, который смотрел прямо на меня. Я чуть не завизжала, да вовремя закрыла руками рот. Вместо глаза появилась акулья пасть, которая тихо прошептала:
– Привет.
Я чуть Богу душу не отдала. Честно говоря, первым порывом было разбудить Влада и спрятаться за его спиной. Никто, кем бы он ни был, пугал меня до кончиков пальцев, и страх этот был мерзкий, пронизывающий, как иглы, вгоняемые под ногти. С другой стороны я подозревала, что Влад для него не представляет ценности, а потому он легко разделается с ним одним махом правой руки. Той, на которой когти острее, чем ножи. Влад был моим довеском, нежелательным побочным эффектом, которого не трогают лишь потому, что он не приносит вреда, а потому я не имела права вмешивать его в историю.