– Помочь тебе оттащить кровать?
Я лишь молча мотнула головой. Мне бы сказать что-то, но язык прилип к небу, и совершенно не слушался. В голове была полная неразбериха – я никак не могла сложить головоломку из услышанных слов и они звучали для меня как древнегреческий язык – красиво, но непонятно. Я смотрела, как он залезает под одеяло и отворачивается к стене, ставя точку в этом разговоре. И, наверное, совершенно верно. Ничего тут не нужно добавлять. Но тогда почему у меня никак не получается собрать все воедино, и осталось чувство, что я не услышала самого главного? Я не вижу картины в целом.
Я залезла под одеяло и закрыла глаза. Утро вечера мудренее.
***
Следующие три дня мы только и делали, что шли. Влад был хмурый и не разговорчивый. Яшка, всего единожды снова стало девушкой, но все ограничилось лишь мелкими пакостями в мой адрес, после чего была связана и, конвоируемая Владом, провела остаток дня рядом со своим покровителем. А дальше, как ни странно, ни разу не «вышло из себя» и было совершенно равнодушно ко всему происходящему. В общем-то, ничего и не происходило. Лед сменялся снегом, снег льдом, вот и все что было. На ночь мы строили иглу и ночевали в полной тишине. Утром (если вечную темноту можно назвать утром) мы вставали и снова шли вперед. Я даже сделала компас, чтобы нам не ходить по кругу, но оказалось, что он здесь не работает. Нам оставалось лишь ориентироваться на полусферы брошенных нами иглу, чтобы понимать, не свернули ли мы намеченной траектории. Благо просматривалась пустыня великолепно, что на самом деле удивляло – создавалось впечатление, что здешняя поверхность не искривляется, как земля, то есть не имеет форму шара, и каким бы ни было расстояние, земля ничего не прячет. Не было оптического искажения, и как бы далеко мы ни зашли, все остается как на ладони, просто очень, очень далеко. Мы понимали, что океан огромен и не рассчитывали преодолеть его за пару дней, но на третьи сутки появились совершенно логичные мысли, что задуманное совершеннейшая глупость. Наверное, проще было бы остаться в горах или вернуться в леса, но теперь уже поздно думать о том, как было бы правильно поступить – за спиной многие километры и теперь уж точно нет смысла возвращаться. Поэтому мы молча шли вперед.
Каждую ночь сон приходил все труднее и труднее. Я по полночи ворочалась на матрасе, думая о том, что, судя по всему, совершила очередную глупость. Сейчас мы бы уже были дома. Разошлись бы по разным сторонам, и каждый занялся бы тем же, чем был занят до этого – жил своей жизнью. Правда, одно я знаю точно – по ночам, когда ты оставался бы наедине с собой, воспоминания мучили бы тебя, изводили, делали твою жизнь совершенно невыносимой. Днем тебя, конечно бы, донимали мысли о том, что ты знаешь, что где-то трава зеленее и вода слаще, а ты прозябаешь тут. От этого тоже не становилось бы легче. Все равно как ехать на автобусе, совершенно в противоположную сторону, нежели тебе нужно, и понимать, что ты едешь совсем не туда, но продолжать сидеть на своем месте только потому, что ты уже оплатил билет. Я не хочу ехать не туда. Лучше пешком, но в верном направлении. А еще мне становилось все хуже и хуже. Почти как физическое недомогание, я ощущала острую нехватку Никто. За все время, что я заморозила океан, он ни разу не появился, хотя бы для того, чтобы поинтересоваться, какого, собственно, лешего я тут нагородила? Словно ему не было до этого никакого дела, словно стало совершенно все равно, и взорви я тут атомную бомбу, он бы пожал плечами и пошёл дальше по своим делам. А что, это мысль!? Жаль только, что мы с Владом не переносим радиацию, а так было бы весьма эффектно. Этакий звонок в дверь, чтобы разбудить заспавшегося хозяина дома.
Я поднялась и села на кровати, оглядывая иглу. Я уже научилась делать их маленькими, и теперь полок был в двух метрах от пола, как и положено, что несказанно злило Влада – он все время опасался задеть его затылком, хотя у него был запас сантиметров пять (ну, может чуть меньше). Наверное, сейчас где-то часа три ночи. Влад и Яшка спали. В иглу было тепло и темно. Костер мы давно потушили, и даже угли давно угасли и остыли. Мне было совершенно не до сна, я даже не прикорнула ни на секундочку. Разум был бодр и засорен мыслям о Никто.
Я оделась и очень тихо вышла на улицу. Мороз сразу же схватился за меня ледяными лапами, и стало совершенно не уютно. Ну и прекрасно. Ну и замечательно. Это мне и нужно. Пусть не будет уютно, пусть не будет тепло. Так, по крайней мере, меньше думается об огромном чудовище, которое стало для меня недосягаемым. Словно Моби Дик, он призрачно маячил где-то далеко, становясь назойливой идеей, призраком который откуда-то, куда не добраться, не заглянуть, управляет моими желаниями как кукловод. Он, чем бы он ни был, смог залезть мне под кожу, забраться в тайный уголок меня и теперь терзал меня, грубо и безжалостно вытягивая нити моей души, сматывая их в клубок и выжидательно глядя на то, как же я поведу себя. Там, где чувства, логики нет. Влад прав – у меня нет причин скучать по нему и все же, я скучаю. С логической точки зрения я должна бежать от него, а меня все сильнее тянет к нему. Ничем я не могла это объяснить, и уже перестала это делать. Просто факт – чем дальше он от меня, чем дольше его нет, тем хуже мне становится. Тоска по нему похожа на жажду, а я словно посреди огромной пустыни без капли воды. Внутри, где-то за сердцем, горела тоска, и пламя ее, синее, жгучее немилосердно жарило мое нутро, и я уже не боялась его гнева за то, что сделала, за то, что ослушалась. Теперь я точно знала – я до безумия хочу прикоснуться к темно-серой коже, провести пальцем по узорам, почувствовать тонкую перчатку на своей спине, я увидеть рот, разделяющий на две части, узкое серое лицо безжалостного зверя.