Подскочив на кровати, я быстро поняла, что кричала лишь во сне. Резко повернувшись к куску прозрачной стены, я с облегчением поняла, что никакой акулы там нет. Пока успокаивалось сердце, я вслушивалась в ночную тишину, гадая, разбудила ли я кого-то? Нет, все спали. А за прозрачной перегородкой черная водная тьма простиралась по-прежнему безжизненно. Ну, теперь уже не совсем безжизненно. Пришел, наконец-то.
Я поднялась и быстро вышла в импровизированный коридор. Было очень тихо. Коридор был пуст. Влад и Яшка спали. Я прошла по короткому коридору и вышла в основной, большой. Сразу справа от меня закрытый проход, за которым темнел черный, уже безжизненный коридор, который мы вчера пересекли последним. Я отошла от него, словно за ним зона радиации, но все еще заворожено смотрела в черноту. Что-то там настолько притягивало мой взгляд, что я долго не могла оторваться. Было жутко, страшно, но в этом страхе было что-то приятное, щекочущее нервы, заставляющее фантазировать и воображать всякую нечисть по ту сторону перегородки. Хорошо, что я не умею создавать живое, а иначе в пустых коридорах уже бродили бы восставшие мертвецы и склизкие пришельцы.
Я отошла от перегородки и подошла вплотную к круглой стене тоннеля, вглядываясь в темноту за прозрачной, гибкой стеной. Тьма была такая густая, что казалось вечной, концентрированной, словно чернила, которые материализовались в момент сотворения вселенной. Удивительным было то, что она пугала своей пустотой. Ни для кого не секрет – тьма пугает тем, что в ней спрятано. Но это тьма была жуткой именно потому, что была стерильной. Огромные кубометры безжизненной воды.
– Ну же, – сказала я тихо. – Раз уж разбудил, выходи.
Сначала ничего не происходило, но я продолжала вглядываться в темноту. А потом появилась она – большая белая акула. Огромная, метров десять, может двенадцать, в длину, она выплыла из темноты, лениво шевеля плавниками и длинным, сильным хвостом. Она подплыла вплотную к тому месту, где стояла я, и уткнулась носом в воздушную подушку, разделяющую нас. Огромная рыбина застыла на одном месте, вглядываясь в меня черными, блестящими глазами, медленно изгибаясь боками, которые наполовину скрывал мрак, но я почти видела ее огромный хвост, плавно виляющий из стороны в сторону. Она смотрела мне прямо в глаза, по-человечески изучая меня. Она медленно открывала и закрывала огромный рот, а ее жабры опадали и поднимались. Я смотрела на нее и чувствовала, как заходится мелкой дрожью мое тело. Сердце скакало в груди, словно дикое животное в клетке, сбиваясь с ритма, отдаваясь в барабанных перепонках. Огромный монстр завис прямо передо мной, разглядывая меня, изучая и, кажется, чувствуя, как бешено несется по венам кровь. Она чувствовала мой запах, и то, как пробегает электрический разряд по моему телу, сокращая мышцы, заставляя меня дрожать. А потом она улыбнулась мне. По-человечески. Огромная пасть, разъехалась в разные стороны, обнажая ряд плотных, белоснежных зубов, уголки рта приподнялись, придав морде совершенно человеческое выражение издевки.
– Ну, привет, – сказала я хриплым, еле слышным голосом.
Акула захохотала. Беззвучно, неслышно. Было видно, как раскрывается огромная пасть, обнажая язык и жабры, которые трепыхались, словно крылья бабочки, как сотрясается живот. По серой спине, словно трескалась и рвалась грубая кожа, обнажая ярко-красные мышцы под толстой броней, вспыхнули и поползли узоры, от головы к хвосту, сплетаясь в красивом, причудливом, совершенно неповторимом узоре углов, линий, завитков. Глаза вспыхнули красным. Она обернулась вокруг себя, быстро и ловко, и передо мной возник Никто. Он мягко приземлился на песчаное дно, а его узкое серое лицо растянулось в фирменной улыбке от уха до уха, и я услышала нежное:
– Здравствуй, МояЛера.
Меня заколотило, пробил холодный пот, а живот скрутило в тугую пружину. Я чуть было не закричала, но изо рта вылетел лишь сдавленный стон, больше похожий на хрип. Огромный монстр смотрел на меня из-за прозрачной перегородки сверху вниз и улыбался острыми кинжалами зубов, жемчугом переливающихся в полумраке. Красные глаза хищно смотрели на меня, разглядывая каждый сантиметр моего тела. Он жадно облизнулся и жабры, все еще отчетливо просматривающиеся на его шее, в последний раз вспорхнули, осели и сровнялись с кожей, исчезнув, словно их и не было.