И вот я стою перед ней. Совсем голый.
– Прекрасно, – шепчет она.
Воздух касается кожи, и мне хочется скрестив руки, закрыться от ее взгляда. Но я не делаю этого. Вместо этого сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
Я не смотрю вниз. Не хочу видеть, как моё тело предательски выдаёт волнение. Но Таня уже берёт кисть, макает её в краску и проводит по холсту.
– Расслабься, – говорит она, не отрывая глаз от картины. – Представь, что ты статуя.
Я пытаюсь дышать ровно.
– Какая? У статуй хотя бы фиговый лист.
– Не было у них никакого листа. Его позже, в католической Европе всем приделали. И тебе он не нужен. Ты мой Аполлон. Или... может, Гермес. – Она наклоняет голову, оценивая. – Да, скорее Гермес. Хитрый.
Я хочу ответить что-то остроумное, но в этот момент её взгляд скользит вниз, и я чувствую, как всё во мне сжимается.
– О, – она улыбается. – Твой боец.
– Что?
– Успокоился.
Я не выдерживаю и тоже смотрю.
"Чёрт."
Таня смеётся.
– Не переживай. Так даже лучше для композиции.
Она снова проводит кистью по холсту, и я вижу в треснувшем зеркале за ее спиной, как на белом появляются контуры – плавные, точные.
– Как у античных мастеров, – откликается она на невысказанную мысль.
Я хочу сказать, что это нечестно – она одета, а я... Но в этот момент раздаётся звонок.
Таня вздыхает, откладывает кисть и берёт телефон.
– Стефани?
Я замираю.
– Мне нужно ответить.
Я киваю, не зная, что делать – остаться стоять так или...
– Одевайся, ты молодец! – бросает она, выходя из флигеля.
Через несколько минут Таня возвращается. Её лицо странное – задумчивое, но спокойное.
– Всё в порядке? – спрашиваю я.
Она смотрит на меня, потом на картину.
– Да. Просто... Стефани спросила, помогает ли мне искусство.
– И?
Таня подходит ближе. Её пальцы касаются моей груди, скользят вниз, оставляя мурашки.
– Помогает, – шепчет она. – И без медикаментов.
Я чувствую, как её дыхание смешивается с моим.
– Что мне делать? – спрашиваю я.
Она улыбается.
– Продолжать быть частью искусства.
И её губы вновь мимолетно на моих. Я не успеваю среагировать, столь внезапно это касание. А затем она исчезает, оставив меня наедине с подсыхающими на холсте красками. Там, где должны быть Аполлон или Гермес, нарушая все выверенные золотые сечения, проступаю из череды коротких мазков я.
4.Комната напротив
Вот и наступила ночь. Игорь отзвонился, отчитавшись о здоровье бабушки. Будто пресс-атташе медицинский бюллетень лидера нации озвучил. Мы обменялись еще парой ничего не значащих фраз. И разговор сошел на нет. Затух, как костер, в котором прогорел весь хворост. А вот мой, внутренний огонь, после того как я отложила телефон, будто наперекор всему, бросая вызов здравому смыслу, полыхнул из-под серого пепла. Словно сомнамбула я оказалась в темном коридоре. Как несколько дней назад, когда тайно проскользнула в комнату к Игорю. В ту самую комнату, которую, пользуясь отлучкой брата, занял сейчас Артем. А в его комнате гостит Максим. Тишина в коттедже давит. Не та уютная, когда все спят, тревожная. Будто дом затаился, как желтоглазый хищник у водопоя, и ждёт, что я натворю глупостей.
Я стою в коридоре.
Комната справа. Артём. Тот самый, с которым сегодня всё почти случилось… но не случилось. Потому что я… не посмела. Потому что он – брат Игоря. Странно, что те же самые обстоятельства спустя несколько часов уже не сдерживают, а заводят меня… Потому что комната та же самая, где Игорь прижимал меня к стене, а я кусала его губы, чтобы не застонать слишком громко. Потому что они братья. Такие похожие. Такие разные… Интересно, насколько они сильно различаются… в любви?
Комната слева. Макс. Тот, который смотрит на меня так, будто уже раздевает взглядом. Тот, который сегодня вечером «случайно» коснулся моей талии, когда проходил мимо.
Я закусываю губу.
«Какого чёрта я вообще здесь делаю?»
Должна была уехать со всеми. Игорю стоило лишь позвать меня с собой… Ах да… Я же не член семьи. И количество мест в машине ограничено… Ограничено… Мне не по сердцу ограничения. Хотя умом я понимаю, что некоторые нормы и рамки нужны. Или мне внушили, что во мне живет это понимание.
На самом деле, мне нравится свобода! Даже анархия! Нарушение законов, границ и правил, а не их соблюдение. Именно это взвинчивает мое животное естество! Разгоняет кровь, наполняет мир красками. Вне этого движения сцена бытия превращается в унылое, скучное, жалкое зрелище. С вялыми статистами, картонными персонажами и выцветшими от времени декорациями, где все участники действия, включая и меня только и ждут момента, когда опустится пыльный занавес, знаменуя окончание опостылевшей пьесы.