Голоса из дома уже не долетают сюда, где одиноко брожу я, даже обрывками фраз. Вот и причал. Там, поодаль, скрыт от посторонних глаз лодочный сарай. Пожалуй, он станет моим прибежищем на пару часов. И моим молчаливым спутником. Старым, с прогнившими досками, пахнущий мхом и смолой. Я дохожу до двери. Ключ от навесного замка в нехитром тайничке под застрехой. У запыленного вытянутого вдоль оконца потрёпанное кресло. С выцветшей краской и трещинами на подлокотниках. И чужеродно смотрящимся, сложенным вдвое, почти новым пледом поверх спинки. Устроиться в кресле, забравшись с ногами. Укутаться сберегающим тепло покровом. И просто смотреть в окно, где солнце начинает пробиваться сквозь облака. И его лучи, проникнув через стекло, скользят по коже предплечий, как чужие пальцы – робкие, но настойчивые. Они ласкают. Соблазняют. Дразнят. Оттесняют разум. Расчищая место для проявления чувственности. Я сдвигаю топ, ловлю одну грудь, как в чашку, в ладонь. Так тепло и уютно. Так предсказуемо сладко. Ворсинки пледа щекотят тонкую кожу другой. Пальцы второй руки комкают ткань юбки. Плед сползает в сторону. В наклоненном мутном зеркале отражается клин узких красных трусиков. Я купила их неделю назад. Для Игоря.
Для Игоря? Или для себя? Теперь уже неважно.
Я откидываюсь назад, закрывая глаза. Ветерок ласкает живот, а в голове заезженной пластинкой одна мысль: «Как было бы хорошо, если бы внутри меня сейчас был член».
Толстый, твёрдый, с выпуклой веной по всей длине. Чтобы он входил медленно, но неумолимо, а чьи-то сильные руки держали мои бёдра, не давая сомкнуть ноги. Чтобы каждый толчок отдавался где-то глубоко в животе, а я могла только стонать и цепляться за мужские плечи…
Образ проступил так объемно, поманил к себе с такой силой, будто долгожданный город, возникший перед караваном, много дней пересекавшим пустыню, вдруг гостеприимно распахнул изукрашенные резьбой ворота. И неважно, что город тот лишь мираж, и на самом деле нет ничего, кроме испепеляющего зноя и нагретого воздуха, превращенного коварством пустыни в линзу, отражающую по-прежнему далекую мечту.
Я трогаю себя. Прямо здесь. Простите, доктор Инграмм. Мимолетное недовольство на лице воображаемого куратора вдруг сменяется снисходительной улыбкой. Улыбкой, перетекающий в чувственную гримасу. Наряд Стефани больше не кажется скучным халатом добродушного Айболита. На ней смелый комплект для ролевых игр. И еще неизвестно, что скрывает нутро саквояжа…
Я провожу ладонь по животу, ниже, к резинке трусиков. Демонстративно. Игнорируя изучающий взгляд воображаемого терапевта. Или даже бросая ему… или ей?... да какая разница, сейчас не до правил русского языка… вызов.
Если захочу – засуну пальцы. Если захочу – буду трахать себя, пока не кончу. И ведь это правда звучит как хорошая идея.
Несмотря на укоризну во взгляде. Или даже благодаря ей. Или это вовсе не укоризна? А совсем напротив… Интерес?
Любопытно, какова доктор Инграмм в сексе?
Я приподнимаю руку, уже касаясь влажной ткани алого клина…
Резкий крик чайки над водой доносится вместо ответа.
Но воображение уже послушно дорисовывает партнера рядом с доктором. Реального мачо, похожего на испанского тореадора, с длинными волнистыми волосами и пронзительными карими глазами. Он готов укрощать. И пронзать.
Я раздвигаю ноги чуть шире, позволяя пальцам скользнуть ниже. Кожа под ними горяча, будто накалена солнцем.
– Вот так, доктор Стефани. Смотри!
Безымянный и средний пальцы сходятся вместе. Смыкаются. Словно братья. Один, побольше, старший. Проваливаются, почти не встречая сопротивления.
Как было бы хорошо, если бы сейчас внутри меня был кто-то ещё.
Чтобы на это сказала доктор Инграмм?
Но моей воображаемой спутнице не до вынесения вердикта. Ее тореадор уже расположился позади нее, пристраиваясь к прогнувшей спину женщине. Когда они оба успели оказаться на коленях? Ее партнер берет ее без суеты. Его взгляд прикован притом к моему запястью. Мне нравится, как он смотрит на блестящих влагой братцев. Нравится, как Стефани поднимает затуманенный похотью взгляд. Поднимает только для того, чтобы уставиться туда же. Это стыдно. Это горячо. Для меня. А для нее? Думаю, за годы практики, она наслушалась всякого. Да и повидала, возможно. Так что никто из нашей троицы, где реальна только я, не смущается сверх меры. Так уже было. Так еще будет?