Наступает новый день.
2. Краски на холсте
2. Краски на холсте
Таня
Дождь не прекращается. Он льёт уже четвёртый день, превращая дорожки сада в мутные ручьи, а крышу дома – в жестяной барабан.
Я сижу на кровати, скрестив ноги, и смотрю в окно, где стекающие капли размывают мир до неузнаваемости. В руках – телефон. Доктор Стефани наконец-то на связи. Её голос, спокойный и размеренный, звучит ободряюще. Он как якорь в этом хаосе.
– Ты сказала, что нашла мольберт? – переспрашивает она.
– Да, во флигеле. Старый, пыльный, но целый. Краски засохли, но я могу купить новые.
– Это хороший знак, Таня. Ты давно не рисовала.
Я молчу. Последний раз я брала в руки кисть… до всего этого. До клиники. До Игоря. До новой жизни, которая теперь кажется тесной, как платье, из которого я выросла.
– Я не знаю, смогу ли, – признаюсь.
– Попробуй. Не думай о результате. Просто позволь себе.
Я закрываю глаза. Вспоминаю, как краска ложится на холст, как мир сужается до оттенков и линий, и ничего больше не существует. Ни страхов, ни прошлого, ни этой странной, нарастающей тяги к Артёму.
– Хорошо.
– И ещё, Таня… – Стефани делает паузу. – Ты говорила, что препараты закончились. Как ты себя чувствуешь без них?
Я прикусываю губу.
– Я… справляюсь.
Но это ложь.
Я не справляюсь.
Каждый взгляд Артёма – как прикосновение. Каждый случайный жест – как намёк. Вчерашняя сцена в беседке оставила во мне жар. Наваждение, которое не отступило, даже когда я лежала под Игорем, притворяясь, что это то, чего я хочу.
– Если станет сложно, звони, – говорит Стефани. – В любое время. Я выделю время и навещу тебя.
– Спасибо.
Я кладу трубку и остаюсь одна с тишиной и стуком дождя.
–-
Флигель пахнет деревом, пылью и чем-то ещё – может быть, воспоминаниями. Он не снесен до сих пор, верно, по недоразумению. Смотрясь чужеродным пятном на фоне основного строения в стиле модерн, полузаброшенный, с покосившимися ставнями и проваленными досками пола, скрытый от посторонних глаз углом здания с одной стороны и глухим забором, – с другой, он как потаенное воспоминание. Когда-то здесь, видимо, была мастерская.
Мольберт стоит у окна, покрытый серым холщовым чехлом. Я снимаю его, и облако пыли заставляет меня чихнуть. Холст уже натянут. Готов.
Краски в коробке засохли, кисти жёсткие, но после горячей воды щетина размягчается. Отец братьев, Павел Сергеевич, вместе с пакетами еды захватил из города и скромный набор красок из художественного салона. За что я вынуждена была обещать нарисовать пейзаж с их родовым гнездом. Сначала речь шла вообще о семейном портрете. Но тут я определенно не потяну. О чем и сообщила главе семейства. Он немного помялся на пороге, и удалился по делам.
Я сажусь. Беру кисть.
И замираю.
Что рисовать?
Пейзаж? Но за окном только серость и дождь.
Портрет? Чей? Игоря? Артёма?
Своё отражение?
Я опускаю кисть.
Нет.
Я не хочу думать. Я просто хочу чувствовать.
Дверь скрипит.
Я вздрагиваю, оборачиваюсь.
В проёме стоит Артём.
Он молча смотрит на меня, потом на холст.
– Ты рисуешь?
– Да.
Он подходит ближе. Его глаза скользят по краскам, по моим пальцам, испачканным уже в индиго и красном.
– Будет красиво? – тихо спрашивает он.
Я не отвечаю.
Запах льняного масла и скипидара витает в воздухе, смешиваясь с ароматом свежесваренного кофе, остывающего в забытой чашке на подоконнике. Я стою у мольберта, слегка наклонив голову, будто прислушиваюсь к чему-то незримому. Моя рука с кистью замирает в воздухе, словно пчела над цветком, прежде чем коснуться холста. Белое полотно, чистая страница, ждет моего прикосновения.
В углу комнаты, почти слившись с тенями, сидит Артём. Он расположился на скрипучем деревянном табурете, вполне органично вписавшись в аскетичную обстановку студии. Парень старается не шевелиться, боясь нарушить магию момента. Он листает альбом с гравюрами, забытый прежним насельником мастерской. Изредка юноша поднимает глаза, будто сравнивает меня с безупречной эстетикой гравюр. Его присутствие ненавязчивое, как тиканье часов на стене, но я чувствую его взгляд – интенсивный, чуть настороженный. Он не вмешивается, не комментирует гравюры, лишь иногда касается пальцем страницы, будто отмечает понравившийся штрих. И почему-то именно это молчаливое наблюдение заставляет мою кожу слегка покалывать, будто от предгрозового ветра.
Его взгляд скользит по контуру моей спины, облачённой в просторную белую блузу. Материя запачкана пятнами охры и ультрамарина. Он отслеживает каждое движение моего запястья, надеясь, что длинный рукав сползёт к локтю, открыв столбцы иероглифов на внутренней стороне предплечья. Словно лелеет мечту разгадать таинственный код, дающий абсолютную власть над носителем. По легенде, древние еврейские маги оживляли големов, вкладываю им в глиняный рот свиток со знаками каббалы. Направляли их действия так, ка считали нужным. Интересно, желал бы Артем иметь такую власть надо мной? Конечно, желал бы! Но пока его любопытство, как и его амбиции, остаются неудовлетворёнными. Артём любуется мной – пока еще не женой своего сводного брата. Стараясь не опускать взгляд к оторочке юбки, под которой мелькают золотистыми стройными колоннами мои загорелые ноги, он ловит каждое колебание ресниц, когда я щурюсь, оценивая эскиз. Ему хочется сказать что-то умное, но слова застревают в горле, как краска в засохшем тюбике. Вместо этого он глотает воздух, густой от напряжения, и перебирает пальцами край молнии куртки.