– Вдохновение… Полет воображения… Это так здорово! – наконец решается нарушить тишину юноша.
– Придумай образ, – неожиданно, без паузы, откликаюсь я.
– Образ?
– Поэтическую метафору.
– Метафору чего?
– Встречи кисти. И чистого листа.
– Между ними магнетическое притяжение.
– Притяжение? И что?
– Оно обещает неизбежность встречи. Момент страстного контакта. Соединения, желаемого ими обоими, – дивясь сам ступеням своих ассоциаций, озвучивает он.
А ведь неплохо. Только кто из нас кисть, Артем, а кто полотно? Или ты еще слишком наивен, чтобы распределять роли? Даже в воображении
Кисть мимолётно касается холста. Алый мазок ложится на белизну, как кровь на снег. Я делаю шаг назад, оцениваю линию, и вдруг говорю, не оборачиваясь:
– Ты когда-нибудь задумывался, что бывает после?
Артём вздрагивает, словно ребёнок, пойманный на краже конфет.
– После чего? – отзывается, наконец, Артём, ероша ежик волос.
Я поворачиваюсь, и солнечный луч, случайно пробившийся между эшелонами туч, падает на мои губы, складывающиеся в полуулыбку. Чувствую, как в глазах вспыхивает тот самый огонёк – смесь вызова и игры.
– После того, как краски высохнут. После страстей. После «прекрасных мгновений».
Он замирает, и я вижу, как алеют его скулы. Мои слова повисают в воздухе, как кляксы акварели в воде, растворяясь, но оставляя след – эти плывущие, подсвеченные закатом облака на полу мастерской. Я отврачиваюсь. Бросив семя, нужно дать ему время взойти. За спиной шуршат страницы альбома, который он листает, даже не осознавая движений собственных пальцев.
Я снова подношу кисть к холсту.
– После того, как вместо порывов остаётся быт. И супружеские обязанности, – обмакиваю кисть в краску, вывожу изящную изогнутую линию. Алый след тянется по белизне, как шрам. – В них нет места романтическим фантазиям.
– Фантазиям? – вырывается у него.
Я вижу, как он заводится. Ему нет и двадцати, и за каждым моим словом ему чудится намёк. Он уже не просто слушает – он тонет в этом, краснеет, как гимназист перед первой женщиной.
Линия на холсте манит. В воображении мелькает образ – гусары, ментики, золотое шитьё... Нет, не то. Но искра уже пробежала по нервам.
От его реакции? Или оттого, что Игорь уже две недели не касается меня даже случайно? Та ночь по моей инициативе не в счет. Почему «не в счет»? Понятия не имею. Потому что я так хочу!
– Художнику нужны образы. Поэту – слова, – говорю вслух.
А женщине?
Женщине нужен мужчина.
Эту фразу я оставляю при себе.
Но Артём ловит направление мысли. Подхватывает.
– Краски и слоги. Полярное сияние и соловьиные трели. Мужчина и женщина.
– И их эротические фантазии, – почти шёпотом роняю я.
Кисть замирает в воздухе.
Слова... Образы...
Его присутствие не мешает. Напротив – будто камертон, настраивающий меня на нужную частоту.
А что заставляет звучать сам камертон?
Желание.
Простое, как стрела. Ещё не воплощённое, но уже ищущее выхода. Цепляющееся за слова, превращающее каждое в крючочек. Крючок, жаждущий войти в петельку.
Супружеские... Обязанности... Фантазии...
Каждое слово, – как удар молоточка.
И – вот она… пронизывающая насквозь чувственная вибрация. От пяток до макушки. От лагуны в низу живота растекающаяся звенящими ручьями по пальцам…
Я ловлю его взгляд и вижу – он опять покраснел.
«Так и есть. Весь горит»
Образ гусара растворяется. Вместо него – блестящий, переливающийся карп, без оглядки заглатывающий наживку. Воображаемая леска натягивается, и где-то звенит колокольчик.