— Одиннадцать! — поправила ее Шаммурат. — А наш евнух?
— Но ведь он евнух, значит, не в счет, — отшутилась Хава.
Девушки отдыхали на белоснежных мраморных ложах, рядом с закованным в камень четырехугольным бассейном, который находился в самом сердце парка на женской половине дворца Арад-бел-ита. Дно было выложено голубой плиткой, ступени, чтобы спуститься в воду, — теплым и шершавым на ощупь песчаником.
Здесь обитательницы дворца плавали, нежились под теплыми солнечными лучами и предавались самому увлекательному занятию, что способно объединить женщин от мала до велика, — обсуждению мужчин, их лучших и худших качеств.
— Значит, одиннадцать. И когда же ты успела? — то ли с ужасом, то ли с восхищением произнесла Шарукина.
— Ты, наверное, забыла, что мне скоро семнадцать. А первый мужчина у меня был… когда мне исполнилось столько же, как и Шаммурат сейчас, — в пятнадцать. Почти три года! Да это целая жизнь!
— А кто был твоим первым? — не удержалась от любопытства Шарукина. — Кто этот счастливчик?
Шаммурат снова залилась безудержным смехом, сострила:
— Он плохо кончил, — за что Хава с хорошо разыгранной яростью швырнула в нее подушкой. Родные сестры были лучшими подругами, доверяли друг другу и всегда ладили, даже если ссорились.
— Так кто же он все-таки? — стала проявлять нетерпение Шарукина, с силой потирая виски.
— Один из моих телохранителей. Мне надарили столько подарков на мой день рождения, но забыли о самом главном. И тогда я позаботилась обо всем сама. Иногда приходится брать инициативу в свои руки. Я даже помню, как его звали, — Арица.
— Телохранитель? Ты — и телохранитель? — искренне удивилась Шарукина. — И кто он теперь? Командир кисира? Эмуку? Рабсарис?
Шаммурат уже не могла сдержать смех, на глазах выступили слезы:
— Я же тебе говорила — он плохо кончил!
— Он оказался не так хорош, как тебе хотелось бы, — догадалась царевна.
— Точно, — неожиданно смутившись, улыбнулась Хава. — Было больно, много крови и никакого удовольствия. А когда я представила, как этот юнец станет, напившись, хвастать перед своими сослуживцами: с кем он переспал… в общем, его казнили.
— Его казнили, — передразнила Шаммурат. — Да она приказала его оскопить, а затем бросила бедного мальчика на съедение свиньям. И, чуть не забыла, всех его друзей ждала та же участь, только через неделю.
— Потому что они стали шептаться и коситься в мою сторону, — ответила Хава, выбирая, чем бы еще запустить в сестру.
— Уф… Становится душно, — заметно побледнела Шарукина, присаживаясь на ложе. — И голова кружится.
— Съешь что-нибудь, — нахмурилась Хава. — Ты ведь с утра ничего не ела. Это от голода.
— Не хочется. Мне со вчерашнего дня как-то нехорошо.
— Съешь персик, и все пройдет, — настойчиво упрашивала ее старшая падчерица.
Уезжая в Тиль-Гаримму, отец поручил ей присматривать за любимой женой, и потому, что знал боевой характер своей дочери, и потому, что доверял всецело. Недомогание царевны встревожило Хаву. Она начала вспоминать, что они ели накануне, кто подавал на стол, кто готовил… Странно, ведь за столом сидели все вместе, а плохо ей одной.
Но Шарукина сказала, что уже все прошло, и Хава успокоилась.
— Лучше расскажи о ком-нибудь, кто остался жив после того, как спал с тобой. Или таких нет? — попыталась улыбкой развеять грустные мысли царевна.
— О чем ты? Все остальные живы.
Шаммурат пояснила:
— После того телохранителя у всех ее избранников начисто отшибает память.
— А у тебя уже кто-то был? — поинтересовалась Шарукина. Она все-таки решилась позавтракать персиком, потянулась за спелым плодом к столику, выбрала тот, что был поменьше, и осторожно его надкусила.
Лицо Шаммурат залилось краской:
— Нет, нет, я не такая отчаянная, как моя сестра.
— А ты разве не знаешь, почему она краснеет? — Хава не упустила случая уколоть сестру.
— Неужели у нее кто-то есть?
— Еще нет, но ходят упорные слухи, что могучий АбиРама положил глаз на дочь царевича Арад-бел-ита, — торжественно выдала тайну юная обольстительница.
— Уж лучше АбиРама, чем это чудовище Скур-бел-дан, — вдруг огрызнулась Шаммурат.
— Лучше заткнись, сестричка, пока я сама не зашила тебе рот, — то, как это было сказано, больше походило на объявление войны. И она непременно бы разразилась, но Шарукину вдруг стошнило на пол, что подняло обеих сестер на ноги и заставило забыть о взаимной обиде.