Во время произнесения тоста Кирилл неотрывно глядел на Ниночку. Это заметил Игорь, потому после осушения своей порции и целования ручки у напарницы по танцам взял Нину за руку и потащил к выходу.
Пока они скоро одевались и многословно прощались с Дарьей Михайловной, из дальней комнаты раздавался протяжный напев Кирилла: "Если ты помрешь, карга старая, я лягу в яму с тобой вместе. Только ты одна меня любишь в этом мире. Слышишь, клюшка ты глухая!.." Когда Ниночка непроизвольно шагнула было в сторону рыданий, ее остановила цепкая рука Игоря.
-Не обращайте внимания, - печально улыбнулась хозяйка. - "Этот стон у нас песней зовется"... Любит он свою бабку, больше всех...
По окончании сессии состоялся бал с участием дипломантов межвузовского конкурса художественной самодеятельности. Выступал там, конечно, и Игорь. Ах, как он нравился Ниночке в потертых расклешенных джинсах и этой своей кожаной куртке в талию с шелковым платком на шее.
Читал он свои стихи совершенно необычно: то шепотом, то почти кричал, то садился на сцену, скрестив ноги, то вскакивал и пробегал по краю сцены, размахивая микрофонным шнуром, как лассо; то вдруг замирал спиной к залу и отбивал такт ногой.
На первом ряду по-хозяйски сидел тучный Дима со сладенькой улыбочкой на пунцовых губах под густыми усами и "с чувством глубокаха иудовлетворения" оценивал своих питомцев. Держали его в институте исключительно за режиссуру "худсама" и неизменные успехи его воспитанников. Только Игорь да сам Дима знали, чего стоило "поставить" этот номер. С каким утонченным расчетом выбирались и до матового блеска отдраивались каждый жест, каждый шаг, каждое "форте" и "пьяно". Обещание "ославить" Дима выполнял, правда, требовал от актеров абсолютного подчинения, вдалбливая в их "головешки", что это он - Дима - лоза, а они - актеришки - листики. И ежели какой из оных листочков хоть малость присохнет, то он его отсечет, и притом безжалостно. В позапрошлом году Дима за постановку трех номеров, занявших призовые места и дипломы на всесоюзном конкурсе, удостоился съездить на кисельные оксфордские берега туманного Альбиона. Оттуда он привез неприкасаемый авторитет и таинственную недосказанность.
"Посвященный..." - стали шушукаться по затемненным углам с пустыми бутылками и зауважали его еще крепче.
Итак, Игорь старательно изображал на сцене поэтические терзания. Девицы, как и полагалось, после каждого стихотворения старательно визжали, парни свистели, аплодировали и орали "бис". В этот раз Игорь читал новые стихи, а его фанатки требовали знаменитое "Солнце" - с него начался его успех на сцене. Димочке тоже нравился этот необычный стих, правда, он требовал заменить "не гордый" на "не гордой". И вот Игорь, раскачиваясь, отбивая такт ботинком по сцене, начал:
-Смотреть на солнце нестерпимо больно,
И я закрываю диск ладонью.
Роса обжигает холодом утра,
Не надо мудрить - и так все мудро,
А просто дышать туманной прохладой,
И кроме утра ничего не надо.
Здесь плавится сердце годами твердое -
Вот я на земле совсем не гордый.
И все так здесь гениально просто:
Вот - я, вот - земля, под ладонью - солнце!
Последнее слово утонуло в реве публики. Игорь из-за кулис вынес ведро с гвоздиками и стал швырять их в зал. Последний цветок он поднял над головой и понес в сторону Ниночки. Она замерла от счастья! О, как он сейчас был похож на Есенина!
...Только цветок достался не ей: не дойдя всего трех рядов, Игорь встал на одно колено и протянул его Марине. Так начался его новый роман.
На следующий день у деканата вывесили фотографии участников бального концерта. На одной из них Игорь стоял в напряженно-задумчивой позе с протянутой рукой. Под фотографией фломастером выведена подпись: "Под ладонью - солнце". Через час, когда многие из студентов уже успели получить стипендии, подпись поменяли на: "Правильной дорогой идете, товарищи!" А еще через час, когда в каждом углу туалетов, рекреаций, опустевших аудиторий стояли пустые зеленые бутылки, фотография Игоря исчезла, а на ее прежнем месте между пятен клея злоумышленники коряво написали: "Неча нам тута сонце загараживать!"