— Когда отец так холодно пожал мне руку, мне захотелось повернуться и уйти, — сказал Иван. — Я остался ради вас, я знал, что вам будет еще хуже, если я сразу же уйду. Но те дни, которые я провел дома, были для меня такими трудными, что я бы не пожелал никому пережить что-нибудь подобное.
— Они были мучительными для всех, для тебя и для нас, а особенно для меня, — согласилась она. — За весь день вы с отцом не сказали друг другу и десяти слов. Во время еды он держался так, словно у нас в гостях чужой человек. Слава богу, что в доме был Тинче. Он нас спасал. Не знаю, где он нашел столько слов, чтобы хоть чуть разогнать это сумрачное молчание.
— Наверно, у отца в мыслях было только одно: чем я займусь, когда меня отпустят из армии. Он все время сверлил меня взглядом. Но спрашивать не хотел. А я тоже не мог начать разговор. Если бы мы не молчали, может, слово за слово, все бы разъяснилось между нами, вернее, между мной и отцом. Но мы не могли одолеть молчание.
— Считай, из одного упрямства он не спросил тебя, что ты собираешься делать после армии, — перебила она его. — Но было здесь не только упрямство, а обида и злость потому, что ты сам не говорил того, что он хотел услышать: что ты пойдешь в семинарию. Может, он еще не до конца похоронил эту свою надежду. Когда на прощание Тинче спросил, собираешься ли ты идти в семинарию или куда-то еще, я невольно посмотрела на него, глаза у него ожили, широко раскрылись, лицо напряглось, и, хотя он делал вид, что ему безразлично, о чем вы с Тинче разговариваете, он так и навострил уши. Ты ответил, что еще не знаешь, что вначале надо сдать экзамен на аттестат зрелости, а потом уже решать, хотя тебя больше всего тянет к агрономии, и лицо его снова покрылось ледяной корой, толщиной в палец, не меньше.
— Я тогда тоже это заметил. Спрашивал меня Тинче, а мне казалось, что я отвечаю отцу. А он сказал, что я могу поступать как хочу, но чтобы больше я не ждал никакой помощи из дома, получил, мол, все, что причитается. У меня даже сердце сжалось, не из-за его слов, мне было неважно, получу я из дома что-нибудь или нет; у меня сжалось сердце, когда я увидел его лицо, в тот момент я понял: лицо его уже никогда не потеплеет при моем появлении. Но что я мог сделать? Выполнить его волю значило бы заживо похоронить себя.
— Это ты верно сказал, — согласно кивает она, — Его волю, а не его желание. Когда он сказал, что ты получил все, что тебе причиталось, он показал, чего хочет: ничем не обременять Кнезово. Поэтому-то и решил отдать тебя в семинарию. Сколько я думала об этом! Он беспокоился только о земле. И все должны подчиняться только его воле. Ох уж этот старик!
— Не сердитесь, мама, — успокаивает ее Иван. — Ведь он не виноват в том, что был таким.
— Я знаю, — спокойно отвечает она. — Сколько раз я сама себе говорила. Не мог он выпрыгнуть из своей кожи. Для него земля была все. Но что ему мешало после смерти Тинче переписать на тебя землю? Я не верю в то, что он и в самом деле был убежден: не будет здесь тебе счастья, потому что ты предназначен богу. Когда речь заходила о земле, он готов был поссориться с самим господом богом.
Она умолкает. Иван тоже молчит. Лицо у него меняется, теперь оно кажется не таким, как несколько минут назад. Глядя на него, задумчивого и углубившегося в свои мысли, она вдруг понимает, что его угнетает совсем не то, о чем они говорят, им нужно поговорить о чем-то другом, но она не знает, что гнетет Ивана. Ее мальчик так далек от нее, что она даже мысленно не может приблизиться к нему.
Во время этих размышлений она вдруг вспоминает, что позабыла его покормить.
— Боже мой, ну и хороша же я, — говорит она, даже рассердившись на себя. — Ты приехал домой, а мне и в голову не пришло, что ты, наверно, голодный. Подожди, сейчас я тебе что-нибудь принесу.
— Не беспокойтесь, мама, — возражает он. — Я сам о себе позабочусь. Вам надо лежать, раз вы больны. А то еще простудитесь, если встанете.
Надо лежать? Она удивленно смотрит на него. Потом оглядывается вокруг. Она и правда лежит. Иван стоит возле ее постели. А ведь только что они разговаривали, сидя за столом. Или это ее воспоминания о прежних разговорах?
— Когда ты приехал? — растерянно спрашивает она.
— Недавно, — отвечает он. — Вы спали, и я не хотел вас будить.
— Я не спала, — говорит она. — Просто прикрываю глаза, а то жжет. — Она явно растерянна. Потом вспоминает: — Тогда позаботься о себе сам, ведь ты дома. В кухне что-нибудь найдется. И для меня согрей чая, мне хочется пить. У Мерлашки всегда есть заваренный, в голубой кастрюльке с белыми крапинками.