«Мама, вы не приготовите мне клецки, гречневые?» — шептал он ей на ухо, как будто Мартин и Тинче не должны слышать, о чем он ее просит. Конечно, она готовила для него клецки, хотя знала, что это отнимет слишком много времени, и боялась, что за это время кто-нибудь ворвется в их дом и случится беда. Ох, какими страшными были эти военные годы, смерть беспрестанно тянула свои руки к ее детям.
— Клецки? — удивляется Мерлашка. — Я бы сварила, если бы знала, что вы будете их есть. В последний раз вы к ним даже не притронулись.
— Да ведь я сказала не потому, что мне их захотелось, — отвечает Кнезовка. — Просто к слову пришлось, вспомнила, что Тоне очень любил гречневые клецки. Его убили в сорок третьем, ты ведь помнишь.
Она замолкает, как будто это причиняющее боль воспоминание лишает ее слов. Мерлашка тоже ничего не говорит. Потом Кнезовка возвращается к прежнему разговору.
— Я сама клецки никогда особенно не любила, через силу ела. У нас дома клецки делали редко, их никто не любил. А ведь с удовольствием ешь только то, к чему привык. С бульоном мне всегда больше нравилась картошка, чем клецки.
— Картошка? — протянула Мерлашка. — Картошки я вам хоть сейчас принесу, мои наверняка но всю съели, я сварила много — словно поросятам. Лучше пускай останется, чем не хватит, всегда думаю я. Сколько добра перевожу на поросят. Если хотите…
— Нет, нет, — перебивает ее Кнезовка. — Картошки я тоже не хочу, не тянет. Поем с хлебом. Он у тебя вкусный.
— А я его на молоке замесила, — объясняет Мерлашка.
— И бульон тоже хороший, очень хороший, — хвалит она Мерлашку. — Ты варишь лучше, чем я.
Однако ест она медленно, будто через силу. Больше говорит, чем ест. Выпало, она дождаться не могла, когда уйдет Мерлашка, а сейчас хочет задержать ее подольше. Боже мой, надо же мне с кем-нибудь поговорить, думает она. На сердце у нее все еще тяжесть.
Когда остается одна, мысли ее снова возвращаются к Ивану. Сколько времени его не было дома? — размышляет она. Три месяца, нет, больше. Он всегда говорил, что любит эти места, а сейчас как будто возненавидел, если и приезжает, остается дома всего-то на денек. А почему он не пишет? Последний раз прислал письмо к моим именинам, а с тех пор прошло три месяца. Бог знает, может, с ним и впрямь что-нибудь случилось.
Я так явственно разговаривала с ним, как будто он и в самом деле был тут, все еще вертится у нее в голове. А что, если это и в самом деле что-нибудь значит? Видно, я так много думала о нем, что мне это привиделось. Или мы разговаривали на расстоянии, в мыслях? Я когда-то читала, что близкие люди могут разговаривать, несмотря на расстояние, что у них рождаются одинаковые мысли. Бог его знает, как все это происходит?
Почему он никогда не привозит с собой жену? — мысли ее приобретают другой оборот. Может, они не ладят? Или она не хочет с ним ехать? Для нашего дома она слишком большая барыня. Как будто ее вынули из шкатулки, такая она, платье на ней — будто она и не живой человек вовсе, — чистое, отглаженное, а ведь на живом человеке всегда что-нибудь запачкается или изомнется, у нее же… И сама как из фарфора, из того тонкого фарфора, который боязно даже взять в руки. Маленькая, бледная, одни глаза живые. И красивые. Темно-голубые, как вымытое дождем небо. Наверно, глаза и привлекли Ивана, ничем другим она его взять не могла. Когда вскоре после свадьбы он привез ее домой, в первый и последний раз, у меня сжалось сердце. Да ведь это же ребенок, а не женщина, подумала я. До тех пор я еще надеялась, что Иван вернется домой, к хозяйству, а теперь моя надежда погасла, как уголек, политый водой. Разве можно этого фарфорового ребенка привезти в Кнезово? Кнезово бы его разбило. Может, у них потому и нет детей, что она такая, фарфоровая. Дети не могут иметь детей. А что это за брак без детей, разве он может быть счастливым?
Женился бы Иван на Милке, у них были бы дети, целая куча детей, как у меня. Ее мысли снова сворачивают в сторону. Мне говорили, что у Милки два мальчика и девочка, у нее ведь была двойня. А в городе детей не хотят, правду сказать, их теперь и на селе не хотят, двое, редко у кого трое. Бог весть, может, и Иван не очень-то хочет. Но будь у него хотя бы двое или трое, у нас все пошло бы иначе. Как бы меня радовал их галдеж.
От этой мысли ее дума словно переносится в другой мир, в прекрасный мир, полный детской неугомонности. Когда-то такой мир был реальностью. По дому гонялись друг за другом Пепче, Тончек, Тинче, Иван, Ленка и Резика. Сколько они дрались, сколько ей приходилось брать палку в руки — только мало они боялись этой палки, знали, она не может ударить больно; а Мартину достаточно было нахмурить лоб, чтобы в доме воцарилось спокойствие, ей этого не удавалось добиться даже с помощью палки, а сколько приходилось утешать их, плачущих. Дела всегда невпроворот, как только голова на плечах держалась, а тут еще дети сердили ее или отнимали время. Но какой пустой оказалась бы ее жизнь, если бы не было детей, не было бы их криков, плача, ссор, болезней и всего, что с ними связано. Если бы у нее вдруг отняли все это — отняли бы жизнь. Да, тот мир был настоящим, а этот, в котором она живет, — воображаемый.