Были бы у Ивана дети… Они выгнали бы из дома одиночество. Разве было бы ей дело до того, что она больна, что смерть тянет к ней руки, если бы в доме были дети? Она дремлет, глаза жжет, ей хочется заснуть, но мешают детские крики, они доносятся то со двора, то с порога, то из сеней, то из кухни. Но она не сердится. Разве может она сердится на детей? На своих сердилась, а на Ивановых не может, пусть себе кричат, пусть гоняются по дому, на то они и дети. Только бы к ней заглянули, хотя бы ненадолго. И они прибегают — то Иванчек, то Тончек, то Тинка, а то и все трое разом. «Бабушка, а вы не встанете?» — «А зачем мне вставать, Иванчек?» — «Нам без вас скучно. И Тончеку надо штаны зашить, мама побьет, если увидит, что он их порвал…» — «Бабушка, я принесла вам колокольчиков, от них все уже белым-бело…» — подлизывается к ней Тинка, знает ведь, что не зря, бабушка заглянет под подушку, достанет какую-нибудь монетку. «Бабушка, а вы расскажете нам сказку?» — «А какую вы хотите, о злой змее или о стеклянном замке?» — «О злой змее, о злой змее». — «Хорошо, но о стеклянном замке лучше». — «Тогда расскажите о стеклянном замке». — «Зато о злой змее длиннее».
Как хорошо могло быть у нас, будь Мартин другим, вздыхает она, снова вернувшись к действительности. Переписал бы он на Ивана, пока было время. Ох уж это его упрямство! Всегда он думал только о земле, а тут даже о земле позабыл. Если бы его и впрямь интересовала земля, он бы переписал, ведь знал же, что самому не справиться, что земля пропадет, если не будет в доме молодых здоровых рук.
— Это ты мне столько раз говорила, что у меня даже уши болят, — слышит она и видит Мартина. — Еще когда я был жив, ты меня упрекала. Как шарманка, все одно и то же.
— А ты опять подслушивал мои мысли? Я же тебе ничего не говорила, только думала.
— Со злостью и враждой в сердце, — возражает он. — Не сделал я по-твоему, вот ты и ненавидела меня все эти годы после его смерти.
— Нет, я тебя не ненавидела, хотя и сердилась на тебя, ох как сердилась, — отвечает она. — Ведь нельзя же ненавидеть и любить в то же время, — добавляет она и умолкает. О любви я не должна была говорить, спохватывается она, такие слова не были у нас в ходу. Даже в первые годы замужества я не говорила ему, что люблю, разве что в медовый месяц. Но любила ли я его на самом деле? Бог его знает, что это значит — любить кого-то. Детей ты, конечно, любишь, а мужа? Я боялась за него, не так, как за детей, но почти так же, беспокоилась, когда долго не возвращался домой. Это и значит «любить кого-то»? Или то, что мне казалось, будто ни с кем другим я бы не смогла жить? И с Ханзой тоже.
Ханза. Снова ей вспомнился Ханза. Неужели она и взаправду не смогла бы жить даже с Ханзой? Раньше смогла бы, пока не знала Мартина, пока не стала Кнезова. Когда ее ладонь была в его руке, ее сердце билось так сладко, что она пошла бы за ним на край света, если б не боялась отца. Но так было только в те дни, когда он после репетиций провожал ее домой. Тогда она не могла дождаться вечера, и весь день губы ее горели от его поцелуев, и она приходила в смущение при воспоминании о нем. Спектакль прошел, и они виделись уже не так часто, огонь стал угасать. Ее все еще охватывало беспокойство, если она слышала его имя, если они встречались, говорили между собой, но, скорей всего, она не открылась бы ему, приди он к ней и позови, страх перед отцом оказался бы сильнее любви. Но она могла бы жить с ним, если бы отец дал согласие на их свадьбу. А когда Мартин посватался к ней — ее спросили, только когда уже все договорились, она позабыла про Ханзу и без всякой боли отправилась на Кнезово. Взгляд у Мартина был твердый, не мягкий, как у Ханзы, и сам он был скорей частью Кнезовой земли, чем человеком, ее мужем, но она очень скоро приросла к нему и сама стала частью Кнезовой земли, а не человеком, не молодой мечтательной девушкой, женщиной, которая могла думать о чем-нибудь другом, кроме работы и детей. Нет, став Кнезовой, она не смогла бы жить с кем-нибудь другим, даже с Ханзой. Было ли это любовью или она просто привыкла, вросла в жизнь Кнезовых и теперь не смогла бы жить в другом месте?