— Небось сейчас на Плешивце рубят и пашут, я видел, как шли они наверх со своими чудищами, — оказал он каким-то странным голосом.
— Что рубят? — переспросил я, не понимая, что он хотел сказать.
— Лозу.
Меня садануло, словно со мной уже тогда случился удар. Я не мог ни пошевелиться, ни слова вымолвить. Бог знает, сколько я, не отрываясь, смотрел на Павла. Потом все во мне вскипело, поднялось, как молоко на горячей плите, если за ним не следить. Что я мог, кроме того, что я сделал, ведь я уже был сам над собой не хозяин.
— Ох, — снова стонет она. И внезапно видит его таким, каким он был в тот момент, когда кинулся к двери. Видит и себя. Все, что она тогда чувствовала, воскресает в ней. «Черти!» — хрипло выругался он. А лицо было такое, будто в нем не осталось ничего человеческого. Тут и она почуяла, им угрожает что-то страшное, у них не просто отберут Плешивцу, случится что-то еще страшнее. «Или его хватит удар, или он кого-нибудь убьет», — промелькнуло у нее. Она бросилась за ним, что было сил. «Нет, Мартин, нет!» — кричала она. Но он был как глухой. Она догнала его только возле горы. «Ради бога, Мартин, не ходи, прошу тебя, не ходи, таким не ходи». Она хотела удержать его, но упала и смогла дотянуться только до его ног. Она судорожно цеплялась за них, как будто просила помощи для себя. «Не делай глупостей, Мартин, силой ничего не добьешься», — молила она. Он пытался освободиться, оттолкнуть ее от себя, но она не выпустила бы его, разве бы он отсек ей руки. Тогда и произошло то страшное, от чего ее руки опустились и мольбы затихли. Он ударил ее, первый и единственный раз в жизни. Сколько бы за эти годы они ни огрызались друг на друга, сколько бы ни ссорились, ни таили один на другого злобу, сколько бы ни выходили из себя, никогда он ее не ударил. И сколько она жила с ним, она была твердо убеждена, что он не сделает этого, даже если она сама набросится на него с кулаками, даже если будет проматывать его достояние или плохо заботиться о детях. Она знала, есть такие мужья, которым не стыдно ударить жену, а есть и настоящие скоты. Понделашка, например, несчетное количество раз среди ночи прибегала к ним, спасаясь от кулаков мужа. Слава богу, такого мне не довелось узнать, говорила она себе. И за это уважала Мартина. И вдруг это случилось, и ей почудилось, что до этого он всегда только притворялся, что показывал себя не таким, каким был на самом деле. Это было больнее, чем если бы он ударил ее плетью, до полусмерти избил ее. Наверно, вся кровь отхлынула от ее лица. Даже сейчас при воспоминании об этом она бледнеет.
Мартин онемел, глаза у него забегали. Не иначе, он понял, что воспоминание причинило ей боль. И тут же угадал какое.
— Это было нехорошо, знаю, нехорошо, — сокрушенно говорит он. — Простился с тобой кулаками. Но я не сознавал, что делаю, не сознавал и того, что ударил тебя. Потом, когда я спешил к Плешивце, я уже не думал об этом. Но какая-то тяжесть лежала у меня на сердце, не только из-за Плешивцы, нет, другая. Тогда я не мог понять, что меня мучает, а теперь знаю: мне было нехорошо, потому что я тебя ударил.
Он как будто оправдывается, как будто просит у нее прощения. Она не скажет ему, какую муку причинил ей тот удар. Она еще тогда так решила. Не в тот момент, когда он умчался от нее. Тогда в ней не было ничего, кроме обиды и унижения. Пусть бесится, пусть его хватит удар, пусть его убьют, пусть арестуют за его безрассудство, какое ей дело, убеждала она себя, когда, подавленная, возвращалась домой, и потом, когда занималась домашними делами, если можно назвать делами ее бестолковое это копошение. Но чем дальше уходило время, тем сильнее становилось ее беспокойство. В конце концов оно так скрутило ее, что она даже копошиться не могла, даже не могла плакать. Едва удерживала себя, чтобы опять не кинуться за ним. Но как ей было его догнать, если он был далеко, может на самой Плешивце. Уже слишком поздно, чтобы что-нибудь предотвратить. Если что и случится, то случится наверху, сказала она себе. Так и оказалось.
Какой она была в те часы, пока ждала его, передать словами невозможно. Но она видит все, как было. Она сидит за столом: ноги отказались ее слушаться, и она должна была сесть, потерянная, встревоженная, ей хочется плакать, но даже слезы перестали повиноваться. И его она видит таким, каким видела, когда мысленно поднималась вместе с ним на Плешивцу. Ведь он до верху не доберется, свалится, беспокоилась она. И видит людей, которые удивленно оглядываются на него. «Мы думали, он сошел с ума», — рассказали ей потом. И слышит голоса: «У него Плешивцу отнимают, поэтому он такой», «Еще кого-нибудь убьет». Но никто не поспешил за ним остановить его, уговорить не ходить дальше, вернуться домой, чтобы не случилось чего дурного. Некоторые не смогли скрыть злорадство: «Он так похвалялся этой своей Плешивцей, вот теперь и получил», «Не хотел подписать, а у него отобрали, как и у других». Она видит Берце, их соседа, он тоже не хотел подписывать. Наверное, и ему кто-нибудь сказал, что уничтожают его виноградник. Еще вчера он клялся и божился, что скорее убьет себя, чем отдаст Плешивцу, но раньше сдохнет кто-нибудь другой, а сейчас и он как в воду опущенный. «А ты не пойдешь за Кнезом, видел, как он дует на Плешивцу?» — спрашивают его. «А чего ходить, разве это поможет?» — сокрушенно отвечает он. «Дадут тебе другую землю, перебьешься», — пытаются утешить его. «Ох, как далеко эта земля», — со вздохом отвечает он.