— Почему ты не остался дома, как Берце? — Она вздыхает и печально смотрит на него.
— Не мог, я же не Берце, — возражает он. — Я бы задохнулся, если бы остался. Мне и так всю дорогу не хватало воздуха, не из-за одышки, а из-за того, что камнем давило на сердце. Я спешил, и пот ручьями лил с меня, а мне все казалось, что я толкусь на месте, никогда не дойду до Плешивцы. Там рубят, роют землю, а мои ноги отказываются идти — мучило меня. Каждая минута казалась мне потерянной, упущенной. Когда я все-таки добрался до верху, у меня потемнело в глазах, земля закачалась под ногами. Гудели машины, эти чудища, как окрестил их Павел. Плешивца, моя Плешивца, словно изрытая гранатами; мне чудилось, я вижу ее кровь. В винограднике было много людей, это я видел, но лиц не различал. Первый и единственный, кого я узнал, был директор хозяйства, тот самый толстяк, который приходил к нам, чтобы уговорить меня поменять Плешивцу на Веселую гору. Он-то и выдумал эту проклятую плантацию. Он-то и попался мне первым на глаза. Надо быть разумным, силой ничего не добьешься, уговаривал он меня. И опять принялся разглагольствовать о Веселой горе, как будто я пришел сюда из-за нее, а не из-за Плешивцы. Машины гудели, люди не обращали внимания на мои крики. Я хотел оттолкнуть гниду, мне недосуг было заниматься им, хотя он и заслужил, чтобы я всыпал ему, но я торопился к тем, кто уничтожал мой виноградник. Снова, как и по дороге, мне каждая минута казалась потерянной. А гнида все мельтешила у меня перед глазами, наверно, он хотел меня остановить. И тогда опять все во мне закипело, как утром, когда Кржанов пришел сказать о том, что на Плешивцу отправили машины. У своих ног я заметил то ли мотыгу, то ли топор — бог знает, кто его там оставил. Со злости я схватил его, в тот момент даже не подумал, что могу кого-то убить, но похоже, я его и не задел; вдруг все передо мной завертелось, потом в глазах потемнело, и я уже ничего больше не видел.
— Ох, — снова застонала она. У нее тоже все вдруг завертелось и потемнело в глазах, когда ей пришли сказать о случившемся. Удивительно, как у нее не разорвалось сердце. Она и без этого была ни жива ни мертва. Это был самый страшный день в ее жизни, страшнее тех, военных дней. А сейчас ожидание и эта давящая боль в груди… Минул полдень, а его все не было. Сколько раз выходила она на порог посмотреть, не идет ли он. Нет как нет. Дважды она сама порывалась пойти на Плешивцу, но оба раза доходила до последнего дома и возвращалась. Он скажет, что я дура, рассердится, что я вышла ему навстречу, думала она. Да и из-за людей ей было неудобно. «Мартин еще не вернулся, идешь его встречать?» — спросил Кожель, когда она во второй раз вышла из дому. «Беспокоюсь я», — в замешательстве ответила она. «Да придет он, и ты не со вчерашнего дня в доме, перетерпишь, если явится на часок позже, чем обещал», — попытался утешить он ее. «Что ты знаешь?» — со вздохом ответила она. И она вернулась, ей не хотелось, чтобы люди и из-за нее чесали языками, хватит с них Мартина. Хотя сама она и не слышала, но знала, что во всех домах судачат только о нем. Кто жалеет, кто злорадствует, третьи беспокоятся, мол, придет и их черед.
И снова это страшное ожидание. Ей казалось, время остановилось, солнце, стоит на месте и в то же время спешит, как никогда, минуты представлялись ей длинными, словно вечность, и скопилось их почти на полдня, ей почудилось, будто кто-то нарочно передвинул стрелки часов вперед. Закуковала кукушка, и ей показалось, словно кто бьет ее по голове. Гляди-ка, уже три, а его все нет. Она снова вышла на порог посмотреть, не идет ли он. Нет. И ни единого человека, у кого можно было бы спросить о Мартине. Может быть, сходить к Мерлашке и попросить ее послать наверх кого-нибудь из ребят? Иван уже большой, почти парень, он бы мог сходить. Но что скажет Мартин, если она будет посылать за ним ребятишек?