Вернулась в кухню, так и не решив, что предпринять. Она не могла ни стоять, ни сидеть, даже думать не могла. В голове гудело, яркими языками костров металось пламя мыслей, но ни на одной из них она не могла остановиться, чтобы до конца продумать, что же случилось, почему нет Мартина и что надо сделать. Внезапно она услышала во дворе разговор, вначале несколько слов, которые не поняла, а потом какое-то жужжание, словно в улье, в этом жужжании она еще меньше различала слова. Хотела выйти, посмотреть, что происходит, но ей вступило в ноги, и она не смогла двинуться, пришлось ухватиться за стол. Потом она увидела на пороге трех мужчин, вначале одного, а за ним еще двух. Они вошли, увидев ее, остановились; она до сих пор не знает, кто это был. Некоторое время все молчали, они казались ей растерянными, словно дети, которые боятся отцовской палки; единственное, что она слышала, — это жужжание во дворе. Они все-таки заговорили, один из них или все трое, она не знает, слова отозвались в ней так, будто произнесли их все трое разом и не только эти трое, но и все те люди, которые были во дворе.
— Не пугайся, Анчка, так было богу угодно.
Последующих слов она уже не различала, у нее завертелось в глазах и потемнело. Она не знает, как ей сказали, что Мартин мертв. Но некоторые фразы все-таки помнит, словно их молотом забивали ей в голову.
— Несите в комнату, на постель.
— Нужно послать за доктором.
— Врач уже не поможет, да и священник тоже.
— Хотя бы помазание дали.
— Мертвому?
И она видит: Мартина проносят через сени в комнату и укладывают на постель. Тогда ей все виделось таким странным, как будто ее и нет здесь, как будто она не знает, что происходит вокруг нее, как будто тот, кого проносят мимо нее, вовсе не Мартин, не ее муж. Когда позднее она думала обо всем этом, когда вспоминала эти минуты, ей казалось, что раньше, пока она ждала его, охваченная беспокойством и тревогой, ей было хуже, чем потом, когда его, мертвого, уложили на постель. Скорее всего, неожиданный удар так ошеломил ее, что она перестала чувствовать боль. Позже люди сказали ей, что она даже не плакала, слезы появились у нее только на кладбище. «Больше всего мы боялись первой минуты, когда скажем тебе, когда ты увидишь Мартина, — рассказывали ей. — Мы боялись твоих слез, твоего отчаяния, а у тебя — ни слезинки. Ты только побелела, как стена, и будто вся сжалась, стала вполовину меньше обычного».
Позже послали за врачом. Он подтвердил то, что они знали: случился удар. Как это произошло, какими были последние минуты его жизни — этого ей никто не сказал и позднее тоже. С теми, кто был рядом, с рабочими государственного хозяйства, ей не пришлось разговаривать, даже на похоронах никого из них не было, и директора тоже, а крестьяне ничего не знали. Говорили разное: будто Мартин бросился на рабочих с топором, другие утверждали, будто Мартин убил этого толстяка и еще бог весть что говорили, но все это была неправда.
— Злоба тебя убила, — говорит она, очнувшись от размышлении. Сотни и сотни раз размышляла она об этом и всегда говорила в конце: его убила злоба, только злоба, именно она свела его раньше времени в могилу. И те, кто во всем этом виноват.
— Злоба, волнение и боль, она-то, наверно, больше всего, — отвечает он.
— Боль?
— Сама можешь представить, каково мне было, когда я увидел, как увечат мою Плешивцу. Труд и радость всей моей жизни.
— Тебе не надо было ходить туда, я же тебя просила, — заплакала она.
— Это убило бы меня и дома. Я ведь сказал тебе, как меня душило. Или позже, когда я узнал бы, что моего виноградника больше нет, — первое слово о Плешивце убило бы меня. Или начал бы я чахнуть и зачах за несколько месяцев. Без Плешивцы я бы не смог жить, вместе с нею оборвали и нить моей жизни.
По ее лицу текут слезы. Когда Мартина принесли, она не могла плакать, а теперь готова выплакать все глаза. Из-за Мартина и из-за себя. Пока был жив Мартин, она не так остро ощущала пустоту в доме, хотя никого из их детей уже не было в нем. Она чувствовала: кто-то есть рядом, она могла что-то сделать для него; она болела, за ней ухаживал свой, не чужой человек, и поговорить можно было с Мартином, пусть иногда, пусть о работе, а теперь она может говорить с ним только в воспоминаниях, только так он еще и приходит к ней.