— А Плешивцу он все-таки увидел…
— В последний раз…
— Ему нельзя было наверх, такому взбудораженному…
О боже, сколько раз она сама повторяла это. Но что она могла изменить? Ничего, хотя и судорожно цеплялась за его ноги. Ему нельзя было идти. Может быть, он и сам знал это, уже тогда, когда ринулся из дому, но совладать с собой он не мог.
— Что ни воскресенье, он ходил на Плешивцу, в свой погреб, с флягой через плечо. Сколько раз я его видел. Если встречал наверху, он приглашал меня на стаканчик вина…
— Странная у него была привычка, брать вина понемногу… Как будто не мог все привезти домой…
Сколько я ему говорила: привези ты себе вина, чтобы по воскресеньям не паломничать с баклагой наверх, все соседи над тобой смеются, вспоминает она. Как будто глухому говорила. Лишь весной привозил вино вниз, да и то ровно столько, сколько собирался продать.
— У каждого человека своя радость, у него это была Плешивца. Он и впрямь ходил туда как паломник…
— Это правда… Только потому господь ему и простит. Такая смерть. Во злобе умер, без святых таинств…
Господь сам призвал его к себе, говорят же, что ни один волос не падает с головы человека без его на то воли, сердилась она на слова Халерцы. Ну да, это сказала Халерца. Вечно-то она возмущалась, словно сама была святая. А что ты каждый день торчишь в церкви, еще не делает тебя святой.
Иван приехал на следующий день. Ему послали телеграмму. Правда, она хотела написать ему письмо, но люди сказали, что письмо будет идти слишком долго. Как хорошо, что в то утро, уронив голову на его плечо, она попросила: «Напиши поскорее да адрес не забудь прислать, чтобы мы знали, куда писать, если что случится». Понятно, тогда она не думала о смерти Мартина, говоря эти слова, она вообще не думала о чем-нибудь плохом, только об Иване, о том, что он будет поближе к дому, если она будет знать его адрес и когда-никогда сможет ему написать.
Он приехал — она была в кухне. Шаги она услышала из сеней и различила бы их среди тысячи других. Иван! Ей сразу стало легче на сердце, словно он своим приездом снял с него половину тяжести. Однако не пошла ему навстречу поздороваться, ждала, когда Иван сам придет к ней. Но он вначале покропил покойника. Мысленно она видела его серьезное, опечаленное лицо, руку с кропильной веточкой, дважды или трижды взмахнувшую над покойником, его стройную фигуру со склоненной головой — он стоит над усопшим, словно молится о его успокоении и прощении. Люди, бывшие в комнате, замолкли, так что стало слышно потрескивание горящих свечей, все смотрели только на него. Лучарица недвижно сидит на стуле, будто и она покойник. Когда Иван во второй раз протягивает руку с кропильной веткой, тишину нарушает монотонное: «Господь благословит!» — с которым лучарица обращается к каждому, кто приходит покропить покойника.
Потом она слова услышала его шаги. Дверь в кухню отворилась, и они обнялись. Она не знает, Иван ли первым привлек ее к себе, она ли сама обвила руками его шею, но оба они одновременно прижались друг к другу. До тех лор они никогда не обнимались, даже когда Иван впервые появился дома после войны; и после смерти Тинче, когда они прощались, она только положила голову ему на плечо. Поэтому их объятие теперь растрогало ее, скорбь и боль подступили к самому горлу, в глазах защипало, они повлажнели, но не столько из-за Мартина, сколько из-за Ивана, из-за щемящей слабости, которая слилась, смешалась с болью.
— Видишь, теперь мы остались совсем одни, — тихо сказала ему она.
Иван сел на скамейку возле стола, некоторое время, задумавшись, смотрел перед собой, потом спросил: