— Ну конечно, я, — ответил он. — Настолько и я берегу честь Кнезова, чтобы не посылать по таким делам чужих людей.
Больше они об этом не говорили. Как Иван уладил дела в приходе, она не знала. Он все время куда-то уходил, где-то задерживался, она с Мерлашкой чаще встречалась и разговаривала, чем с ним. А самой ей некогда было его искать, она была и за хозяина, и за хозяйку. Хотя она и не бог весть сколько работала — в хлопотах по дому ей помогали, — она все равно не могла избавиться от этих хлопот. Все новые и новые наваливались они на нее. Поэтому она даже не заметила, как прошло время до похорон, не помнит.
Мартин бы остался доволен своими похоронами, если б их видел, если б не заколотили его в гроб. К последнему успению его провожали все три священника. И пожарные тоже пришли. И пели над ним, вначале перед домом, а потом и на кладбище. На сельском кладбище, возле сельской церкви, а не в приходе. Иван как-то предложил похоронить отца на приходском кладбище, но она до сих пор не знает, сказал ли он это всерьез или только поддразнивал ее. «Для престижа, мама, — сказал он. — Ведь Понделака отвезли в приход, мне об этом говорили». «Понделака отвезли, а Кнеза не повезут, — негодующе запротестовала она. — Понделак всегда тянулся к приходу, поговаривали, что он готов все продать и переселиться вниз. А Мартина бы не вытащить с этой горы даже четверкой коней, — сказала она. — Всех Кнезовых хоронили возле здешней церкви, похороним и Мартина, твоего отца».
Такой красивый уголок этот последний надел Кнезовых, что они совершили бы смертный грех, если бы похоронили Мартина где-нибудь в другом месте, размышляет она. Оттуда и правда видна Плешивца. Отсюда нет, а с кладбища видна, холм там в стороне, вот она и видна. И меня должны там похоронить, когда умру, это им нужно наказать. Да нет, не нужно, возражает себе она. Где же они меня похоронят, как не с Мартином на нашем участке? Ведь мы же платим за него.
Ох эта Плешивца. Она помнит: в те дни она почти столько же думала о Плешивце, сколько о Мартине. Проклятая Плешивца, это она виновата, что Мартина не стало, множество раз повторяла она себе. И вместе с тем она чувствовала необъяснимое расположение к ней. Плешивца, Мартинова Плешивца, наша Плешивца. Меня тоже должны похоронить так, чтобы я после смерти могла смотреть на Плешивцу. Это было все равно что сердиться на ребенка, если он что натворил. «Проклятый постреленок». И замахнешься на него, а так и хочется обнять его или хотя бы погладить по курчавым волосенкам.
На похороны пришло много народу. Из ближайших родственников только они с Иваном, а дальние вроде бы все пришли. Она не помнит, была ли на похоронах Милка. Она еще ничего не знала об их отношениях с Иваном, поэтому и не обратила на нее внимания, хотя, наверно, та была на похоронах. Она вообще не обращала внимания на людей, видела толпу, а не отдельные лица. Лишь иногда мелькала мысль: «Смотри-ка, этот тоже пришел», но уже в следующее мгновение она забывала об этом. Если бы через несколько дней ее спросили, кто был на похоронах, она бы не смогла с полной уверенностью назвать ни одного человека.
Слез у нее все еще не было. Она дрожала, ее охватывала слабость; если бы Иван не поддерживал ее, когда они шли за гробом, она, может быть, и упала бы, но слез — нет как нет. И, лишь услышав, как первый ком земли упал на гроб, она заплакала, слезы хлынули у нее из глаз.
— Мартин! — До этого мгновения боль была камнем, который лежал у нее на сердце; она постоянно чувствовала его, даже во сне; камень этот был почти недвижим, разве что иногда подступал к горлу; когда же крышка гроба глухо загудела под падающей землей, камень оторвался от сердца, причиняя ей нестерпимую боль, словно сердце раскололось на куски; оттуда боль разлилась по всему телу. — Мартин! — А когда она сама бросила лопатку земли на его гроб, боль охватила ее с такой силой, что она почти потеряла сознание на руках у Ивана.
— Мартин! — Оба раза она слышала себя, в третий раз у нее едва шевельнулся язык, а голоса вообще не было. Иван потом признался, что очень испугался за нее тогда.
Слезы еще долго катились по ее лицу, и боль проходила, словно слезы успокаивали ее. Но совсем не прошло и не пройдет, пока и ее не отнесут к сельской церкви. Какой позабыть Мартина, когда столько лет они прожили вместе, делили пополам все хорошее и плохое, вросли друг в друга, как дерево в землю.
Своей смертью Мартин положил ей на грудь два камня: один — то, что она потеряла его, второй — хозяйство. Пока Мартин был дома и она ходила посмотреть, как он покоится среди цветов, она ощущала боль горькой утраты, после похорон эта боль понемногу успокаивалась и второй камень сильнее давил на нее. Что будет, когда Мартина не стало? Завтра, послезавтра? Неужели она и правда останется одна? Нет, она не о себе думала, не о том, что будет с нею. Может, Мартин скоро позовет меня к себе, говорила она бог знает сколько раз. Она должна была думать о земле. В одиночку ее не обработать. А что станет с землей, когда и ее отнесут к церкви? Мартин сказал: «До смерти буду работать, как работал, а после моей смерти — будь что будет». Но тогда он не предполагал, что умрет так скоро. «Лет десять еще поишачу», — говорил он. Иногда шутил: «Я женюсь, если ты меня бросишь или умрешь раньше меня». А женился-то он на смерти. И она осталась одна. За хозяина и за хозяйку. Они до свадьбы подписали у нотариуса такую бумагу, что наследуют друг другу. Но хозяйство для нее слишком тяжелое бремя, ей его не вынести. Она не имеет права допустить, чтобы слова Мартина «Будь что будет» стали действительностью. Мартин бы в гробу перевернулся, если бы Кнезово стало пропадать.