— Я родила восьмерых детей, а на старости лет буду совсем одна, как покойная Чернелка, которая целую неделю лежала мертвая в своем домишке, пока не обнаружили, что она умерла, — горько сказала она.
Это взволновало его, она видела по его лицу, по глазам.
— Нет, мама, вы не умрете так, как умерла Чернелка, — сказал он сдавленным голосом, боль и обида звучали в нем. — Вы переселитесь ко мне, в Любляну. Если я не женюсь, будете вести мое хозяйство, а женюсь, станете забавляться с внуками. Вы даже помолодеете, когда не надо будет возиться с землей, — добавил он.
Может, кто другой и обрадовался бы таким словам, но она — нет. Ей стало еще хуже. На́ тебе, уже обдумал, как поступить, его не переубедишь, мелькнуло у нее в уме. А с землей как-нибудь уладится. Может, он собирается продать хозяйство, а не возьмет к себе в няньки? А не подумал того, хочет ли она сделать по его. Покинуть Кнезово, свой второй дом, и Мартина, который остается ее мужем, хотя его и похоронили? Сможет ли она жить, если не сумеет каждую неделю ходить к нему на могилу? Нет, он никогда не уговорит ее покинуть Кнезово, даже если ее постигнет та же участь, что и Чернелку.
— Знаешь, что отец ответил Ленке, когда та предложила, чтобы мы оба переселились к ней? — глухо спросила его она. — «Из этого дома меня только вынесут», — сказал он. И я говорю, как он: отсюда меня только вынесут, сама я никуда не уйду.
В ней копились боль и гнев. Она не могла этого скрыть, кровь ударила ей в лицо, она чувствовала, что у нее загорелись щеки. Может быть, это сильнее задело его, чем ее слова. Лицо у него тоже изменилось, складки возле глаз и губ судорожно дернулись, он посмотрел на нее, словно бы скорбно, и отвел взгляд, как будто стыдясь.
— Об этом мы еще поговорим, — после краткого молчания раздумчиво сказал он. Минуты две-три он посидел за столом, потом встал и, не говоря ни слова, вышел вон.
Они уже больше не говорили — ни о земле, ни о том, что и как будет. А если разговаривали, то о самых будничных, незначительных вещах. Иван оставался дома несколько дней. Она, как сейчас, видит его. Ему не сиделось на месте. Таким был Мартин, когда у них отбирали Плешивцу. Из дома — в сад, в хлев, назад в дом и снова в сад и хлев. Потом Иван исчез. Пошел на Плешивцу? — спрашивала она себя. Вернувшись к вечеру, сказал, что был на Веселой горе. Она удивилась. Сама она не говорила ему о Веселой горе. Узнал от других?
— Место не бог весть какое, это я знал и раньше, — сказал. — А земля, может быть, даже лучше, чем на Плешивце, легче и глины меньше. Лоза, конечно, старая, да и щербин многовато.
Это пробудило в ней слабую надежду: вдруг Иван возьмет землю. Но он больше ни разу не заговорил о Веселой горе, да и о Плешивце тоже. Из разговоров вроде бы ему до земли и дела нет. Но на самом деле он был беспокойным, прямо растерянным. Дома он еще пробыл три дня, но она видела его куда меньше, чем прежде. Заходил ли он в эти дни к Милке, она не знает. О Милке она узнала потом, когда он сказал ей, что выбрал себе хозяйку. И было это уже после того, как он вернулся.
Уезжая в тот раз, он сказал ей:
— Я вам, конечно, напишу о своем решении. — И после краткого молчания задумчиво добавил: — Или просто приеду. — Снова помолчал и чуть улыбнулся, скорее печально, чем весело. — А больше всего мне хотелось бы, чтобы вы прямо сейчас поехали со мной, — сказал он. — Для начала как-нибудь пожили бы и в тесноте, а потом получили бы квартиру побольше. А остальное…
— Ты же знаешь, не могу я, — глухо ответила она.
— Знаю, — задумчиво подтвердил он. Потом вздохнул. — Эх, будь я на десять лет помоложе…
Что он хотел этим сказать, она так и не знает. На что он решился бы, будь на десять лет моложе? И вообще, что такое возраст? Он был еще достаточно молод, чтобы легко справиться со всеми крестьянскими делами. Это он и сам знал. Или из-за Милки ему казалось, что это слишком много — за тридцать. Но ведь и Милка миновала пору цветущей юности. Тогда ей шел двадцать пятый. А Ивану было тридцать четыре. Самая подходящая разница.
Прощаясь, она проводила Ивана до порога. Но не прислонилась к его плечу, как тогда, и обниматься они не стали. Оба были в замешательстве, оба словно бы в раздумье.