— Знаю.
Они снова молчат.
— Скажи мне: ты тоже в обиде на него за то, что он все бросил и уехал обратно в Любляну? — нарушает молчание Кнезовка.
— Пожалуй, Иван не мог иначе, — отвечает ей Тинче. — А я бы не мог, как он.
— У тебя была бы Пепца, дети, а у Ивана никого не было. Милка не хотела в Кнезово. Сама из крестьян, а от крестьянской работы нос воротит. Это я про Милку, не про Пепцу.
— Теперь и Пепца ушла в долину, — мрачно отвечает Тинче.
— А что ей оставалось, коли тебя не стало? — оправдывает она Пепцу. — Остаться дома приживалкой? Это теперь не модно. Она ушла хлеб зарабатывать, может, и работу полегче искала. На фабрике не то что дома. Я слышала, она даже вышла замуж. Говорят, за рабочего, вдовца.
Она запнулась. Этого я не должна была ему говорить, спохватывается она, заметив, как омрачилось его лицо.
— Все они одинаковые, все рвутся в долину, в город, — говорит Тинче с горечью. — Это вы правду сказали, от крестьянской работы многие нос воротят. И Пепца ничем не отличается от Милки.
— Нет, — заступается она за Пепцу. — Если бы ты остался жив, она бы осталась с тобой. И не заставляла бы тебя бросить Кнезово и искать в долине работу полегче.
Она умолкает. Ее все еще угнетает то, что сказала Тинче о замужестве Пепцы. Чтобы отвлечь его от мыслей, она обращается к нему:
— Знаешь, а отец жалеет, что вовремя не переписал на тебя землю. «Парень бы женился, имел детей, и Кнезово не осталось бы без наследника», — сказал он мне.
Тинче не перестает хмуриться.
— Отец думал только о земле, — говорит он. — А ведь, кроме земли, есть и другие вещи. Вот и Иван. Бог знает, что было бы, женись он на Милке. Может быть, позднее он бы все равно поступил так, как поступил.
— Ты думаешь?
Она смотрит на него испуганно, как будто ей только сейчас угрожает то, что произошло. А что сказал бы Мартин, если бы все так и было? Ой, чего бы ей пришлось наслушаться от него!
9
Она снова одна. Силуэт Тинче расплылся на ее глазах так же, как немного раньше исчез Мартин. Один стул остался. А она все еще слышит голос, словно на стуле крутится граммофонная пластинка. Может, только в ее голове, в ее сердце. Бог знает, что было бы, женись он на Милке, может быть, потом он все равно поступил бы так, как поступил… все равно поступил… так, как поступил… как поступил… поступил… поступил… поступил… все равно поступил так… как поступил…
Нет, сам, по своей воле он бы этого не сделал, пытается убедить себя она. Только если бы уговорила Милка… А уговорила бы она его? Мысль тяжелая, словно гора. Она задохнется под ее тяжестью, кажется ей. Ей представляется, будто все, что случилось, еще не случилось, а случится и самое страшное ей только предстоит. О боже… Трясущейся рукой она вытирает со лба пот.
Неужели бы она уговорила его?
Сжилась бы с ним и, скорей всего, уговорила бы. Чего не добьется молодая женщина, если захочет? Была бы с ним каждый день, каждый день уговаривала бы. И обвела бы вокруг пальца. Ведь он и до свадьбы уступал ей, скажем в тот вечер, когда последний раз был у Крошлевых.
Она видит Мартина. Не таким, какой он сидел на стуле, теперь она сама, сознательно, рисует его образ. И заставляет его произносить слова, которые бы он сказал, если бы Милка уговорила Ивана поступить так, как он поступил. «Любит землю, — сказала ты. Он-то любит?.. Юбку он любит, а не землю. А ты хотела, чтобы я на него переписал. Нам бы пришлось скитаться, мыкаться по чужим углам, если б я это сделал. На старости-то лет…»
Она бы и в самом деле его уговорила?
Если она раньше не могла, то и после свадьбы не смогла бы, пытается ободрить она себя. То, что он сказал ей в тот вечер, когда последний раз был у Крошлевых, она изгнала из своих мыслей. Он любил землю, Кнезово, убеждает она себя. Поэтому и вернулся на землю, когда Мартин умер, когда его убили. Из-за меня одной он бы не вернулся.
— Но потом все бросил и уехал в Любляну.
Кто это сказал: она или Мартин? С таким упреком. Она никогда не упрекала его за решение уехать, даже в мыслях не упрекала. И не будет. Ведь мальчик не мог иначе.
Она видит Ивана. Не таким, как в последний раз, когда Мерлашка сказала, что он ей приснился, сейчас она сознает, что сама рисует его облик, так же как совсем недавно — Мартина. Она представляет его таким, каким видела, когда они на прощанье пожали друг другу руку. «Не сердитесь на меня, мама, я больше не мог», — сказал он ей. «Знаю, что не мог», — покорно ответила она. И еще она представляет его уставшим, постаревшим, изнуренным, словно земля высосала все его силы, последнюю каплю молодости. В его глазах больше нет огня. Но и печали тоже. Он такой, словно смирился с тем, что его постигло. Потом она представляет его другим, лицо еще более измученное, как будто он очень болен и едва превозмогает эту боль. А глаза такие же. Они блуждают по комнате, останавливаются на ней, а ей кажется, что они не видят ничего, что вне его, видят только то, что у него в душе. Таким он был в тот вечер, когда сказал ей, что молодая хозяйка не войдет в их дом, что Милка выбрала другого. Тогда и она едва смогла справиться с болью. Ох, как ей было жалко бедного мальчика! Ей и сейчас его жалко, сейчас, может быть, даже больше, чем тогда, не только потому, что его бросила Милка, меньше всего из-за этого, гораздо больше ей было жаль его из-за другого — из-за того, что случилось с ним потом. Без жены он и впрямь не мог хозяйствовать, для одной только пары рук воз был слишком тяжел, а гора — слишком крута. А ведь все так хорошо складывалось, чтобы Кнезово ожило. Иван бы начал — ну да, он уже начал, — как Мартин, когда привел ее в дом. Парень был готов горы двигать, даже Мартин таким не был, хотя и он старался, но не так спешил. А Иван, казалось, думал за один год исправить то, что разваливалось долгие годы. Правда, это началось не сразу. В первые недели по возвращении из Любляны он, мрачный и озабоченный, ходил по дому и вокруг него, но никак не мог по-настоящему приняться за дело. Она боялась, что заботы одолеют его и парень растеряет силы раньше, чем всерьез возьмется за хозяйство. В те дни с ним даже разговаривать было нельзя. Ей оставалось только ждать, что из этого выйдет. Но после того, как он ей сказал, что нашел хозяйку, он стал совсем другим. И с его лица, словно короста, сошли все заботы и беды. Он принес из подвала вина и налил им обоим. Наливал с широкими, размашистыми жестами, как в храмовый праздник. А лицо было словно солнцем умытое. Он пил в меру, но ей казалось, он все-таки захмелел, голос помягчел, язык расшевелился, а глаза затуманились. Она удивлялась, как это несколько капель вина могли ударить ему в голову. А потом выяснилось, что пьян он был не от вина.