— Я нашел себе хозяйку, мама, — внезапно сказал он.
Эта новость обрадовала ее так, что ей почудилось, будто она уже пестует новорожденного, нового Кнеза. До этой минуты она еще боялась, что Иван передумает, бросит хозяйство и вернется в Любляну, хотя в суде все было улажено, как надо. А если парень женится да заведет детей, это будет держать его сильнее, чем тысяча подписей и договоров.
— А кого ты выбрал? — спросила она. Она ведь не знала о Милке.
— Крошлеву Милку, — сказал ей он.
— А, ее, да ведь вы в родстве! — удивилась она. Ей показалось, Иван переменился в лице, словно чего-то испугался, поэтому поспешила добавить: — Только это не такое родство, чтобы вы не могли пожениться. Подожди, я прикину, что и как; он, Мартин, говорил мне. Вроде бы он говорил, что он брат Милкиной матери, но не родной, а где-то в третьем колене. Выходит, вы с Милкой — уже в четвертом, а такое дальнее родство вашим детям не повредит.
— Да и Милка мне говорила, что мы дальняя родня, только и она не придает этому значения, — сказал Иван.
— А как вы с ней… — Она хотела спросить, как они познакомились, но вопрос показался ей глупым, и она не высказала его. Понятное дело, Иван и Милка знакомы с детства. — Как вы сблизились-то, сговорились, да еще так скоро? — досказала она.
— Не так уж и скоро, — улыбнулся Иван. Тогда-то он и рассказал ей, как после поминок по Тинче провожал Милку домой.
— Я еще в детстве любил встречать ее. — «Откуда я знаю, как это получается», — говорил он потом. — Она приходила к тетке, нашей соседке. Вроде бы эта тетка ее крестная, вы это знаете лучше. Помню только, что Милка стояла возле калитки и оттуда смотрела на наш дом. А то она сидела на скамеечке и вязала, тетка не любила, чтобы она бездельничала. Когда я возвращался домой, из Любляны ли, из нижней деревни, с поля, с виноградника, я почти всегда, увидев их калитку, спрашивал себя, а нет ли Милки? И мне становилось теплее на сердце, если я видел ее. Взгляд у нее был всегда живой. И мне казалось, что она уже не ребенок, а почти девушка. Заговаривал я с ней очень редко. Что может сказать ребенку мальчишка-подросток? Между нами было лет семь разницы. Ей — девять, мне — шестнадцать, мне — девятнадцать, а ей — всего двенадцать. Мне было стыдно заводить разговор с ребенком. Я изредка писал ей из Любляны — после той встречи на поминках, — но были это не любовные письма, а так, открытки с несколькими строками, она почти всегда отвечала, и тоже ни слова о любви, хотя и тепло, и сердечно. Уже тогда в глубине души у меня мелькала мысль: если я и женюсь, то на Милке. Когда вы уговорили меня взять землю, мне легче было решиться из-за Милки. Я буду не один, думал я, со мной рядом будет человек, которого я люблю. Я поговорил с ней, и она согласилась.