Она удивилась, слушая его. Не тому, что он рассказал, а тому, что говорил так много. Еще никогда он столько о себе не рассказывал. Раньше, если ей хотелось что-нибудь узнать, приходилось из него вытягивать, в тот вечер он раскрылся сам. Да, он стал совсем другим. До войны, когда приезжал домой на каникулы, отец впрягал его в работу, как и всех остальных, хотя и сам не сидел без дела ни часа. Не привыкший к тяжелой работе, Иван к вечеру страшно уставал, но это не убивало в нем ни хорошего настроения, ни веселого смеха. И вот теперь смех вернулся к нему. И разговорчивость. Мама, а это… мама, а то… Тогда-то он и уговорил ее посмотреть Веселую гору. Тогда же начал делиться с ней мыслями о том, какие изменения надо внести в хозяйство, а там и в самом деле стал их вводить. Говорил он с ней о грушах, о смородине на Веселой горе, о коровах новой породы, о силосе и других новшествах. А ей все казалось не очень-то разумным, не верила она, что это принесет хозяйству пользу. Знала, и соседям и другим людям это не покажется разумным, боялась, что над ним будут подсмеиваться, да хотя бы из зависти или потому, что будет это задевать твердолобую верность старым порядкам. Но возражать ему не решалась, чтобы не разрушать его планы. Ни единым словом не показала, что сомневается в их разумности и пользе. Она боялась убить его рвение необдуманным словом. Понимала, слишком неглубоки его корни в крестьянском деле, а начнет она возражать ему, отпугнет не только от его задумок, но и от самого Кнезова. У парня как-никак образование, знает он больше, чем мы; мы-то только в поле спину гнули, убеждала она себя. Прогоняла беспокойство, мол, парень не вытащит телеги, в которую впрягся. Хватит и того, что впрягся! Поэтому разговоры о том, что и как он изменит на Кнезове, увлекали ее. Он не отступится, теперь уже не отступится. Поэтому и у нее словно камень с души свалился, это даже по ее виду было заметно, она словно бы просветлела. Мерлашка и та сказала ей: «Вы даже помолодели, как Иван дома, у вас и лицо-то совсем другое, и морщины разгладились». «Это я заботы с лица смыла, переложила их на чужие плечи, — с улыбкой ответила она. — Правда, не все, но самые главные». И спохватилась тут же. «От всех человеку никогда не избавиться, стряхнет одни, так навалятся другие», — сказала Мерлашка. «Да, — со вздохом подтвердила она. — Больше всего я тревожилась, захочет ли он взять землю, у него была хорошая работа, — добавила она, помолчав. — А теперь меня беспокоит, выдержит ли парень, ведь отвык он от крестьянской работы, да и никогда не был привычен к ней, хоть бы как Тинче. — И продолжала: — Сейчас-то крестьянствовать куда труднее, чем раньше. Иван начинает не так, как начинал Мартин». «Пускай женится, вот и выдержит, — ответила Мерлашка. — Небось есть кто-нибудь на примете?» — спросила она.
Она не знала и до сих пор не знает, спрашивала ли та всерьез или притворялась несведущей. Вряд ли она ничего не слышала о том, что было между Милкой и Иваном, в деревне о таких вещах узнают быстро. Поэтому-то она и не знала, что ей ответить. «Да на примете-то есть», — нерешительно протянула она. «Вот войдет в дом молодуха, и к тому же появятся голышки, парню придется выдержать, пусть у него земля из-под ног уходить будет».
«Голышки» — теплое чувство охватило ее. Мерлашка ушла, а ее слова не шли из головы. Они грели ее сердце, как будто она уже нянчила этих голышей, вытирала им мокрые попки. Голышки, голышки, голышки… Ой, как будет хорошо, когда они защебечут в доме, сказала она себе. Только бы поскорей пришел этот час! Иван не сказал ей, когда Крошлевы собираются устраивать свадьбу. Наверно, станут ждать, пока пройдет траур: у Милки умерла сестра, да и после смерти Мартина еще не прошел год. Эти старые обычаи иногда только мешают. Она бы не противилась, если бы Иван и Милка хоть завтра пошли к алтарю. А Крошлевы, наверно, не захотят. Сестра, а что такое сестра? Вот умерла бы мать, — это другое дело, а сестра… Много дней это вертелось у нее в голове.
Ее мучило нетерпение. Теперь она знает почему, а тогда она не умела объяснить, почему ее так угнетало то, что они откладывают свадьбу. Сердце предчувствовало беду. «Поженитесь, а свадьбу можно справить и потом, если уж без нее не обойтись», — надоедала она Ивану. А он только смеялся в ответ. Был беззаботным, как мальчишка, у которого над губой еще и не начал пробиваться пушок, а ведь ему уже перевалило за тридцать.
Память вновь так живо рисует его, словно Иван и правда вошел в комнату и встал перед ней, только был он моложе, чем если бы в самом деле пришел. И лицо не такое, как в последний раз. Видя его помолодевшим, веселым и беззаботным, она готова была слушать его бесконечно. Она слышит даже то, о чем они не говорили, что рождалось только в их мыслях.