Взмахом руки Лорд заставил меня умолкнуть.
— Изучение хоркруксии может оказывать такое воздействие. Тебе это известно, Присцилла. А это твоё удивлённое выражение указывает на то, что ты, должно быть, считала себя неким высшим существом, неуязвимым и неподвластным последствиям чёрной магии, не так ли? — теперь его голос прозвучал словно удар хлыста.
— Нет, милорд. Я знаю свои пределы. Хотя, сказать по правде, я предполагала, что кровь Годелота послужит мне щитом.
«А ещё вы говорили о секрете использования кошмаров в высшей категории, которой не желаете со мной делиться», — промелькнула мысль, желавшая быть обнаруженной.
— Всему своё время, — загадочно произнёс он. — А теперь... Помнится, предыдущие три дня ты занималась только тем, что выводила меня из себя. Теперь постарайся порадовать. Приступай к отчёту.
В тот вечер я удвоила усилия. Мне надо было заполучить одобрение Лорда во что бы то ни стало. Инстинкт не подвел меня — Лорд действительно слушал меня внимательно и смотрел пристально, не отрываясь. Он ни разу не повысил голоса и не метнул в меня заряд презрения.
Однако отчёт в стенах моей комнаты я бы не назвала плодотворным. Я чувствовала себя неловко. Уж лучше бы я сидела напротив Эржебеты. Даже Доди на подоконнике замерла, будто жертва Конфундуса.
Фамильярность и одновременно предельная замкнутость Лорда тяжело воздействовали на меня. На мои вопросы касательно предыдущих пяти крестражей он наотрез отказался отвечать, мол, нет в этом необходимости.
— Милорд, а что там с колодцем? — осторожно осведомилась я. — Вы обнаружили какие-либо следы шкатулки?
— Возможно, — последовал исчерпывающий ответ.
В воздухе витал тяжкий осадок недосказанного.
В городе сегодня было очень неспокойно. Толпа суетилась. И на то есть причина — Лугоши пропал. Я узнала об этом, стоило мне сегодня выйти из замка. Люди шушукались, обмениваясь своими фантастическими догадками.
У меня уши гудели от соседских сплетен, и я бы так и стояла там, выслушивая самые безумные версии, если б Агнеса вовремя не оттащила меня.
Она потянула меня к себе домой. А перед тем мы прогулялись. По пути нам повстречалась Нина, жена старьёвщика. На наше приветствие она не ответила. После инцидента с Каркаровым она больше не здоровается ни со мной, ни с Агнесой. Однажды я извинилась перед ней, но она не приняла моих извинений. Нина вроде безобидная, но её муж старше её вдвое и умеет создавать проблемы. Пока что он не создал, но всегда нужно быть наготове.
Исчезновение Лугоши, каким бы придурком он ни был, подействовало на меня удручающе. Чему тут радоваться, если я не знаю, что происходит? Я бы спросила у Лорда, но как-то неловко обращаться по такому пустячному делу к самому тёмному волшебнику всех времён.
— В чём твоя проблема, Приска? — возмущалась Агнеса. — Ну пропал так пропал. Он здорово фуфырился, и мы давненько не захаживали в его булочную. Старше нас на целых шесть лет, а вёл себя, как сосунок.
— Раньше мы дружили, как-никак. Когда-то он тебе нравился, уже не помнишь?
— Давно это было — ещё до войны, — парировала Агнеса.
— Да, пять месяцев назад. Очень давно.
По пути мы заглянули к Лемаршану. У Агнесы к нему было особое дело.
— Разбирая старые гримуары, сваленные в кучу на чердаке, — рассказывала она между тем, — я обнаружила в одном листок бумаги с подписью Делии Норбески, моей прабабушки. Сам гримуар рассыпался в руках по причине отвратительных условий хранения. Страницы наполовину сожрали мыши.
Агнеса достала из сумки какой-то свёрток, похожий на морщерогого кизляка, и торжественно продемонстрировала обрывок пергамента со следами мышиных зубов. На обрывке был грубо, от руки набросан рисунок каких-то растений. Правда, мыши в сговоре со временем внесли в рисунок значительные коррективы. Агнеса говорит, это рецепт. Не проще было б просто записать его? Но нет, Делия Норбеска изобрела его и нарисовала для пущей важности, чтобы её правнучка когда-то наведалась к Лемаршану с вопросом: «Что это за диковина?» Только Лемаршан специализируется на таких вещах.
В общем, Агнеса оставила у хозяина лавки свой свёрток, и мы решили ещё осмотреться, что у него там новенького завезли. На втором этаже до сих пор пустует одно место, бывшее некогда самым устрашающим местом в Аквинкуме — ниша, где одиноко лежал портрет Бауглира. Над пустующей нишей до сих пор висит табличка: «Тень моего замысла лежит на Арде, и все, что только есть в ней, медленно и неуклонно подпадает под мою власть. Все, кто тебе дорог, ощутят тяжкий гнет моей мысли, точно мглистое марево Рока, и ввергнуты будут во тьму отчаяния»*
Мы с Агнесой вздрогнули, но это дело привычки. После того, как я рассказала ей о том, что портрет пытался сломить мою волю в кабинете Лорда, она рассмеялась:
— Значит, не так страшен черт! Не сломил же! Хотя я бы тебя не назвала такой уж неуязвимой к угнетению воли.
— Ну спасибо тебе, подруга! Нахваливаешь.
Мы пропетляли под аркадой и остановились под сенью старой сосны. Медовый тон гипюрового платья Агнесы чудесно сочетается с моим багровым. Но я была вымотана. Мне хотелось побыстрее вернуться домой и выспаться перед очередной поедающей душу встречей с Лордом.
— Приска? — с беспокойством окликнула меня Агнеса.
— Все нормально, Несс. Я немного устала.
— Так отдохнем. Пойдём искупаемся в Пеште.
— А если Варег туда заглянет? Захочет посидеть на берегу, а? Я проклята. Я не могу разжечь ему чёртов костёр.
Агнеса смешливо поглядывала на меня, совсем не воспринимая мои аргументы.
Весь Аквинкум в комплекте с толпящимися на развалинах ломбарда суетился в лучах послеобеденного солнца. Среди монотонного гула я услышала резковатый женский голос:
— Греемся на солнышке?
Резко обернувшись, я увидела Алекто Кэрроу.
Пока все вокруг суетились, она, скрестив руки на груди, сохраняла видимое равнодушие, которое и отталкивало и притягивало. Казалось, она привлекает к себе внимание, совершенно к этому не стремясь.
— Мне тут перчатку порвали, — сказала Алекто. — У Лемаршана. Я видела вас.
Я хотела спросить что-то вроде: «Перчатки в апреле?», но промолчала, вспомнив спор с госпожой на тему, надобно ли ведьме носить перчатки в апреле ввиду того что на дворе шестидесятые годы. К тому же я посчитала это явной провокацией. Знаю я все эти подзаборные повадки. Любимое занятие — задеть фразой, вроде бы случайно оброненной, и посмотреть на реакцию.
— На кой бумсланг нам твоя перчатка? — возмутилась Агнеса.
— Троллева задница! Да при чём тут вы? Впереди меня стоял какой-то грёбаный голем в старомодном плаще без капюшона. Это он порвал перчатку. Зацепил её рукояткой грёбаной трости. Я даже лица его не увидела, — она издала какой-то животный гортанный звук, которым выражается еле подавляемая ярость. — Вообще, знаете, я уже усекла, что на таких здесь говорят «представительный мужчина», но я называю вещи своими именами — говно в пальто. Ну я окликнула его, а он бросился к выходу. Я пошла за ним, и вот нате — улетучился говнюк где-то в зарослях жасмина. Он ещё напевал себе под нос.
— Ты узнала мелодию? — спросила Агнеса.
— Нет, я не злоупотребляю.
Мой взгляд блуждал между ними, и новое озарение снизошло на меня. Не зря же Пожиратели облюбовали трактир Каркаровых... хотя я думала, это всё заслуга старика. Оказывается, нет. Агнеса заняла удобную позицию: не примыкая к Лорду, она поддерживает деловые отношения с Пожирателями; в трактире они у неё под надзором; она в курсе всех новостей и от её внимания ничего не ускользает; ей незачем опасаться и бояться непредвиденного. Возможно, она устранила старика из тщеславия, так как он командовал, важничал и повторял, что только благодаря ему семья может чувствовать себя в безопасности. Агнеса доказала всем, что дипломатические качества у неё тоже имеются и она сама может обезопасить себя. Даже смотря с практической стороны, устранение отца пошло всем на пользу. При нём эльфы в трактире вели себя разнузданно, а теперь трудятся прилежно. И что с того, что Агнесу боится родная мать? Такую подругу не каждый день встретишь.