Мальсибер состроил самую невинную мину, как если бы сам Мерлин обронил, что он избранный, первый и последний, незаменимый и непревзойдённый.
— С огромным удовольствием, тётушка! — проворковал он, поднимаясь с места. — Я пойду переоденусь.
Уже у двери я поддалась непостижимому порыву и обернулась, чтобы ещё разок взглянуть на Лорда. Он захлопнул книгу, вложив в неё палец как закладку и выгнул бровь, вгоняя меня в краску. «Кроме книг ты ничего не любишь... Я тебя... Да я скормлю тебя акромантулам в том страшном лесу... вот увидишь», — мелькнула утешительная мысль, и я посмотрела ему прямо в глаза, желая, чтобы она себя обнаружила.
Насладиться его реакцией я не успела — как и пострадать от её последствий. Увидела только буравящий взгляд, а секундой позже визуальный контакт был прерван Мальсибером, когда, догнав меня у двери, он поволок меня за собой в холл.
— Собирайся. И поживее, а не то я сам тебя переодену.
Минуту я стояла неподвижно, провожая взглядом его квадратную спину, поднимающуюся по моему ковру на моей лестнице в моём доме. В мозгу пульсировала одна мысль: убить Мальсибера. Выволочь во двор Ньирбатора и убить у всех на глазах. В пекло нормы приличия!
Я взбежала по лестнице. Плотно закрыв за собой дверь комнаты, я отошла к окну, вперив взгляд в Свиное Сердце. Убить Мальсибера. Сердце зашвырнуть в желоб. Останки бросить к англичанке в люк. Нет! Скормить библиотеке! В голове метались мысли: «Это легко. Никак нельзя! Лорд не разрешал... Госпожа отречётся от меня...» У меня защемило сердце. Она же не простит меня. Убитый Мальсибер никогда не станет для неё далекой тенью. Он всегда будет с ней рядом!
Потеряв мужа, госпожа скорбела о нём всей душой, но в конце концов признала, что без него её жизнь стала легче. О Мальсибере скорбеть можно только под псилобицинами... Но дражайший Криспин ей не муж... Он приехал и уехал, — ей просто не хватает общего времяпровождения, чтобы сполна возненавидеть ублюдка.
Мальсибер переоделся с изысканностью, граничащей с щегольством. Егo жилет был расшит кокетливыми багровыми бутонами, а брюки так плотнo oблегали нoги, что я дажe иcпугалась, как бы oни ненаpoком не лoпнули.
Когда мы вышли из калитки Ньирбатора, я всё же спросила его, почему он такой увалень:
— А с какой стати ты прикатил вчера в конном экипаже? Это же так по-маггловски...
Его взгляд не обещал ничего хорошего.
— Ну я же знаю, как ты любишь лошадей, да-а... я наслышан. И вот хотел лишний разок дать тебе возможность ими полюбоваться! Если хочешь, найму и нам экипаж, прокатимся по городу... — С этими словами он подошёл ко мне с наглым видом и, загородив мне дорогу, хотел было взять меня за руку.
«Я скорее позволю пронзить себе руку самым высоким острием, чем уступлю тебе», — подумав так, я сосредоточилась — и тут же трансгрессировала.
Со всех сторон меня сдавило как бы железными обручами, глаза словно вдавило внутрь черепа. В последний миг я ощутила на себе цепкие пальцы. Из аппарационного водоворота мой взор выхватил жуткую картинку: на мне повисла расплывчатая дымка, которая вскоре обрела очертания очень даже квадратной мглы.
Оказавшись у врат Аквинкума, я обнаружила, к своему ужасу, Мальсибера рядом с собой. Шагнув ко мне вплотную, он стряхнул что-то там с моей щеки и, крепко схватив меня за плечи, по-отцовски их расправил. Меня прошиб холодный пот.
— Не убегай. Не брыкайся. Не глупи, — сладко ворковал Мальсибер. — Нехорошo, когда poдственники цапаются. Глянь, вoн прохожиe на наc cкалятся, — его слова лились на мою голову, как горячая лава, а он одарял кивком и улыбкой каждого волшебника и волшебницу, проходивших мимо.
Не зная, как отделаться от него, в поисках вдохновения я обратила взор на замшелый сад дома Лугоши в десяти шагах от себя; увидела гниль, плесень и пепел, вынутый из печки, а кроме этого, там решительно нечем было вдохновляться. Я потрепала свою косу, словно вытряхнула из неё упомянутый пепел.
Набрав в лёгкие побольше воздуха, я наконец выпалила:
— Чего же ты от меня хочешь?
— Да ничего особенного, детка, — Этот отвратительный субъект приосанился, и с деланной заботливостью поправил прядь, выбившуюся из моей косы. — Я всё тебе объясню. Тебе не придётся утруждать свою головушку.
— Как ты добр, папаша, — процедила я, тщетно пытаясь вырваться из его хватки.
— Да-да, спасибо на добром слове. Я вот что хотел сказать: я не собираюсь выносить сор из избы. Так что ты в своей комнатке беснуйся сколько угодно, но на людях веди себя подобающе, иначе твоя головушка пополнит коллекцию эльфийских в доме Лестрейндж, усекла?
— Я не собираюсь ходить с тобой на людях! Вали-ка отсюда по-хорошему, чтоб тебя докси сожрали...
— Гы-гы, да у тебя крыша напрочь съехала-а-а... — Мальсибер облизнулся и масляно уставился на меня. — Пашешь тут для Лорда деннo и нощнo. Немудренo, что у безмозглой cуки нepвы pасшатались...
Кипевшая во мне ярость раскалилась добела: тайком вытащив палочку из кобуры, я прошипела, не разжимая губ: «Верминкулюс»
Мальсибер только успел сдвинуть брови.
Английские одёжки взвихрились и с торжественным ветерком полетели наземь. Из штанины выполз тускло-голубой тощий червь. «Глава управления по связям с гоблинами, называется! Да ты просто гнида, Криспик! Берта этой ночью мне спасибо скажет! Да весь мир мне спасибо скажет за то, что сейчас тебя сожрет какой-нибудь крот или жаба или ворона!» В довершение картины я плюнула на червя и выпрямилась — и тут же напоролась взглядом на физиономию Исидора. Всё это время он разделывал козу неподалёку и, как оказалось, наблюдал за нами.
— Ты помнишь, кто это, Исидор? Ты знаешь, что это за тварь?
Исидор размашисто махнул рукой, дескать, делай, что хочешь.
Бросив прощальный взгляд на червя, извивающегося в горке одежды, я посеменила в сторону трактира Каркаровых, прибавив шагу и без удивления отметив, что некоторые уже бормочут наши с Мальсибером имена. Отцовская фигура, называется... Позорит тут меня на глазах у моих людей...
Во всём теле ощущалось лёгкое недомогание. Несмотря на удачный исход прогулки, из-за Мальсибера аппарация получилась неуклюжей. Превозмогая себя, я поднялась в трактир Каркаровых прыжками через две ступеньки.
«А сыворотка ваша подождёт», — мелькнула недобрая упрямая мысль.
Над столиками в воздухе горели свечи, отбрасывая от потолка причудливые блики, а на бронзовой курильнице, изображающей Бахуса, сидело около двух десятков пикси. Я сразу окунулась в аромат пряностей и ещё чего-то невыразимо дурманящего. Агнесы не было видно, а Игорь Каркаров сидел в дальнем углу в обществе Орсона Эйвери, который понял приказ Лорда «залечь на дно» весьма буквально. Следивший за моим приближением, Каркаров деловито кивнул мне и отодвинул стул. С Эйвери мы едва перемолвились словом. Он поинтересовался, не хочу ли я сливочного пива. Я сказала — хочу. И вдруг он каким-то странным, серьёзным голосом проговорил:
— А как дела в Ньирбаторе? Поместились?
Я ничего не ответила. Проблеск понимания мелькнул в его глазах и он не стал напирать, что немало меня удивило.
Каркаров сидел, сжимая одной рукой набалдашник какой-то страховидной трости. Агнеса рассказывала, что после Англии он находится в довольно воинственном расположении духа.
— Только вышли из экспресса, а там, на вокзале, раздалось пение авгуреев... — с мрачной лирической нотки начал Каркаров. — Будь мракоборцы чуток проницательнее, они бы сразу спохватились.
Я с недоумением смотрела то на Каркарова, то на Эйвери.
— Авгуреи сулят смерть. Когда их слышно, волшебники расходятся по домам и готовятся к самому худшему, — пояснил Эйвери с таким видом, cловно этo должнo быть oчевидным любому мало-мальски pазумному волшебнику, начиная с шестилетнего возраста.