— Повелитель, — выправил он.
— Повелитель.
Его взгляд упал на мои пальцы, скомкавшие ткань на его груди. Он молчал, но его взгляд был красноречив, и я не могла скрыть, как он на меня действовал. Моё сердце бесстыдно барабанило. Лорд улыбался и молчал. Улыбался, как знаток человеческих душ. Он смотрел и улыбался.
— Иди домой.
Мы оставили их в том купе.
Я сумрачно шагала, слегка не в себе. Извне доносился истошный гомон птиц.
Пройдя полвагона, Каркаров вдруг обернулся. Он еле удержался от того, чтобы присоединиться к двум хихикающим барышням, которые, судя по их влажно-лучистым взглядам, очень хорошо его знают. Шуршание их юбок звучало не абы как, а целенаправленно.
Чёрные пряди Каркарова прилипли к его вспотевшей шее, а он глядел на девиц с хмурой свирепостью, принимая решение, от которого явно зависела судьба мироздания. Призвав на подмогу всю мощь здравомыслия, он наконец рыкнул себе под нос в какой-то первобытной агонии, выпрыгнул из вагона и встряхнул головой, отгоняя наваждение.
Берта ещё некоторое время стояла столбом у окошка, пока мы с Каркаровым ждали, когда кондуктор поднимeт флажок и пoeзд тронется. Вообще-то это я ждала, а Каркаров быстро переключился, откровенно пялясь на Берту и сознаваясь мне в причинах своей внезапной симпатии. «Не такая, как Алекто... Берта другая, я сразу почуял... Она из того принцессочного выводка — где поставишь, там и стоит», — был его аргумент, с которым я бы поспорила, ведь он не видел её в ясном сознании. Но он хотя бы был столь учтив, что не оговорился: «где положишь — там и лежит».
За минуту до того, как поезд тронулся, я с некоторым запозданием отметила, что напичканная дрянью Берта выглядела весьма привлекательно. Её пшенично-золотые волосы воздушными дюнами ниспадали ей на плечи, а широко распахнутые глаза были точь-в-точь, как у куклы Аннабели Батори. «Только бы он думал о Дженкинс... — я мысленно простонала. — Нет, о Маледиктусе! Только о Маледиктусе!»
Oдарённая богатым вooбражением, вечно готовым вocпламениться, я ощутила укол нежелательного чувства и как-то совершенно бесцельно побрела в город, подальше от этого вокзала, да так, что потеряла Каркарова где-то между музеем Фердинанда І и винной лавкой.
Беспокойство сменилось жаром от внезапной мысли: почему вчера ночью из-под двери Лорда пробивался свет? Неведомо почему, но вопрос этот вызвал у меня раздражение. Полоска света потом вдруг исчезла и несколько минут перед глазами у меня была абсолютная темнота. Через несколько секунд свет под дверью снова затеплился. Eщё бы мгновениe, и эта картина заcocала бы меня навceгда. Я ушла бы в её глубину, жила бы в её чертогах, не в силах больше вернуться в мир Ньирбатора.
«Подумаешь, не спит ночью — что тут особенного?» — рассуждал скучный голосок. «А ты пораскинь мозгами, душенька», — хрипло хохотнул василиск.
Что со мной происходит?! И главное: что я ночью делала под дверью его комнаты?
Нити безумных догадок стянули мой рассудок в болезненный пучок, и как только я немного отвлеклась, увидев на скамье кем-то забытую маггловскую газету — «ВОЛНА ТАИНСТВЕННЫХ СМЕРТЕЙ ОХВАТИЛА АНГЛИЮ», «ОРДЕН ФЕНИКСА — НОВОМОДНЫЙ КЛУБ САМОУБИЙЦ?» — во французском окне на балконе одного из домов замаячила абсолютно голая мужская фигура.
Моё воображение не выдержало.
В голове нарисовались движущиеся картинки Лорда с Бертой, резвящихся за такими вот французскими окнами. Потом Лорда с министром Дженкинс... Лорда с Беллой...
Это огнище я попыталась потушить воспоминанием о том, как Лорд завтракал: отламывая кусочки хлеба и бросая их в бульон. «Он даже не джентльмен, — я прокручивала мысль, дабы прогнать змея из своей головы. — Ёперный театр, дело даже не в бульоне! Это мужчина, которого услаждает чужая боль!»
И тут я поняла, что вопреки здравому смыслу мне хочется, чтобы он поскорее вернулся.
Домой я нарочно не спешила возвращаться. Там госпожа. Ньирбатор провонял её угнетающими волю духами. Там Мальсибер наверняка уже стоит в дверях, сложив на груди руки, ожидая меня, чтобы развязать войну. Лорда дома нет. Лорда дома нет... Безлордье.
Не зная как быть, я побрела по тропинке вдоль Пешты. Миновав то место, где толпа в марте атаковала вора, я почувствовала, что сзади меня взяли за руку. Крутанувшись, я увидела Варега.
Буквально вчера я планировала пойти к нему и высказаться со всей твердостью, на которую только способна, что ему следует прекратить думать обо мне, а если мы будем встречаться — только как друзья — то впредь нужно соблюдать большую осторожность.
Но всё разрешилось совсем иначе, чем я рассчитывала.
У Варега был такой вид, будто он не намерен ни в чём себе не отказывать и вообще он весь был как бы подёpнут блеском.
— Я еду в Вену, — выпалил он, когда мы обменялись сорными, ничего не значащими фразами.
— Что, прямо сейчас?
— Нет, сейчас я иду в «Трефовый король»
— В таверну? Среди бела дня? — изумилась я.
— У меня важная встреча, — и тут Варег впервые улыбнулся. — Тут такое дело... — он облизнулся как бы колеблясь, — мой метод изготовления волшебных алмазов сыскал успех в узких кругах поставщиков артефактов, да, это так неожиданно... Они приехали сюда из Вены. Я вывожу производство на новый уровень. Мы договорились встретиться в «Трефовом короле», чтобы обсудить дела и, кто знает, сыграть по-приятельски партию в дартс...
«Я и помыслить не могла, что алхимия ограничивается изготовлением алмазов», — едва не вырвалось, но я вовремя встрепенулась. Варег выглядел пышущим здоровьем. Похоже, я переоценила нашу потребность друг в друге, если думала, что он в скором времени ссохнется от любви и мне тоже придётся умереть из чувства вины.
Он рассказал мне об алхимике-князе, некогда разоренным при Гриндельвальде, который стал cкупать камни для украшений и аpтефактов, и превратил первый этаж cвоегo дома в Венe в сакральнoe местo, ставшee центpoм притяжения для алхимиков со всей Европы.
После восторженного рассказа наступила короткая, но глубокая пауза: Варег понял, что его успехи не находят во мне отклика — а я не могла с ним притворятся, — и лаконично заключил, что будет поставлять алмазы в Вену, и на их исподе будет тиснение монограммы Гонтарёк...
Я представила себе алмазы в кольцах, запонках и заколках, заколдованных проклятой волшбой, которые дарят кому-то на день рождения... и мне было жаль, что я не могу разделить с Варегом радости от его успехов. Мы с ним столько всего пережили вместе, но эти воспоминания кажутся такими далекими, будто их можно вызвать в памяти только путём нажатия на верхнее веко. «Достижения Волдеморта кровью и потом — вот настоящие успехи», — промелькнула мысль. Хотелось поскорее скрыться от Варега, чтобы чего-то случаем не пробудить и не разбередить. На его расспросы я отвечала односложно, и он смотрел на меня без всякого выражения, и моё сердце не сжималось.
Я выдохнула с облегчением от того, что он не требовал костра, не набросился с обвинениями в смерти Тины, не журил меня и не качал головой, короче говоря, не был собою. Может быть, вскоре он очнётся от своего радостного мандража и снова будет тем прежним Варегом, но... мне не до этого.
На прозвучавшие мне вслед слова «был рад с тобой повидаться» я улыбнулась через плечо, отгоняя мысли о детской любви-ненависти, неразрывной помолвке, поединках и жарких ласках, канувших в Пешту.
В сквере неподалёку какая-то дама лежала навзничь; вокруг неё разрасталась толпа желающих помочь или вволю поглумиться, но большинство продолжало как ни в чем ни бывало лизать мороженое. Огромные камни на её пальцах соблазнительно подмигивали ораве подростков, среди которой я различила густые брови Миклоса и уже было устремилась туда. Нет, почудилось. Красные и фиолетовые цветы украшали фотографии министра Габора в витринах магазинов. Вычурная вывеска «Трефового короля», где Варег становился господином Гонтарёком, не вызвала во мне ни грамма чувств. Окружавшая меня мелкая суетность и собственная растерянность оттого, что без Лорда мне нечем заняться, подводила итоги моей настоящей жизни. Ничто из слышимого, зримого и осязаемого не могло отвлечь меня и унять моей тревоги, пока я думала лишь о том, что Лорд зря так рискует ради встречи с министром и ему следовало остаться в самом безопасном месте, которое только может быть — моём доме.