Вторник, 24 мая
Продолжая прибывать, Пожиратели Смерти заполняли гостиную в доме Бартока. Агнесы и Розье не было; где-то пропадали. Игорь Каркаров пошёл вздремнуть на второй этаж. Алекто Кэрроу я вскоре потеряла из виду. Эйвери не было с раннего вечера.
К тому времени когда явился Мальсибер, я уже сидела на диване с профессором Сэлвином, который назойливо справлялся о здоровье госпожи Катарины. Он обеспокоен неблагоприятной обстановкой в моём доме, хотя я ни о чём таком не говорила, но, похоже, в медье ходит грязная молва. Никаких конкретных советов я от профессора не дождалась, и не нужны они мне... «Скоро Лорд вернется, завещание — бумажка, Ньирбатор — мой, даже с неподконтрольным четвёртым этажом...» — таков был ход моих раздумий после того, как я запила комок в горле сливочным пивом, которое Мими принесла профессору.
Мими странно себя вела в отсутствие Лорда, будто наивно полагая, что снова обрела своего господина. Она заламывала руки, бормоча какие-то ругательства, явно разрываясь между желанием служить своему прежнему господину и вредить всем, кто утверждает, что она теперь служит другому.
Мальсибер явился не один. Его сопровождали Макнейр, Долохов и Яксли. Крепкий тыл, что ни говори. Надменная козлиная мина отражалась в ромбовидном окне в холле, нарочно замедляя движение, нагоняя страху.
Могу только представить, как Мальсиберу сейчас тяжело оттого, что я не вступаю с ним в открытое противостояние, а прилежно дожидаюсь возвращения Лорда. Он, похоже, предполагал во мне безрассудство вроде того, что подвигло меня на белку-и-быка, но тогда я ещё не знала Волдеморта. Стычек с Мальсибером мне удаётся избегать только в силу того, что я почти всё время провожу у Агнесы, а домой прихожу только когда Фери шлёт мне весточку совой, чтобы я не застала увальня дома. Я ненавижу Мальсибера чистейшей, безо всяких примесей, ненавистью, и ничего с собой поделать не могу, а притворяться ради госпожи Катарины нет больше смысла, — столь мало для неё значу я, моё мнение и мои чувства.
«Давайте, господин, съешьте тарталетку, пока стая саранчи всё не опустошила!» — чирикнула Мими, возникнув прямо у ног профессора Сэлвина. Он отнекивался и всё повторял «не я твой господин, не я, не я», но Мими заупрямилось, и пришлось профессору ухлопать тарталетку, потом вторую, а третью передал мне, и, чтоб не обидеть его, я жевала под лютым взглядом эльфийки.
Без надзора Волдеморта всё катится по наклонной, дисциплина никудышная, все какие-то распоясанные, и когда на мне застыл плотоядный в стиле Рэббита взгляд Мальсибера, я это ощутила с неиспытанной дотоле остротой.
Угроза. Абсолютная угроза. Гранёные кубки Пожирателей, казалось, кивали в согласии с этой угрозой.
Когда вошёл salvator vermiculus, разодетый старикашка, Мальсибер сразу же отвлёкся на него, по наитию умасливая важную шишку.
Улучив момент, я ускакала из гостиной. Мими охотно заперла за мной дверь.
Среда, 25 мая
Драган Каркаров далеко не обычный тиран, это тиран той старой закалки, которая напрашивается, чтобы её немного поубавили. Старик какой-то поистине неубиваемый. Десятки безгласных духов, видимых ему одному, пребывающих с ним постоянно, высасывают из него кровь, магию и память, а он всё ещё борется. Короче говоря, старик совершил попытку вырваться из того пограничного состояния сна и бодрствования, к которому его приговорила дочь. Куража ради Агнеса дала ему немного побушевать. Это первая причина. А вторая состоит в том, что из-за необратимой деструктивности обряда пришлось дожидаться убывающей луны — благо, всего одни сутки.
В ритуальной жаровне уже дотлевали тёртые кости ишаки, придававшие пламени в очаге голубовато-чёрный оттенок. Обряд укрощения был успешно завершён, и старик Каркаров снова имел вид существа неопределённого возраста с обeсцвеченным лицом, как застиранный нocoвой платок; на нём жужжали мясные мухи.
Мать Агнесы, кстати говоря, дважды пыталась испортить нам обряд. Я впервые увидела госпожу Каркарову живой с тех пор, как... гм, даже не помню — так давно это было. «А чтоб мне провалиться, — воскликнула Агнеса, — если я позволю Дамиану жить в одном доме с этой истеричкой!». Моей подруге и вправду незачем обременять себя такими хлопотами, и, полагаю, к тому времени, когда они с Розье поженятся, мать с отцом переедут в те пропасти, куда попадают все родители, недолюбившие своих детей.
Нотариус и адвокат уже признали Агнесу единственной наследницей, тем более, что её матери не дозволены никакие притязания, поскольку её признано недостаточно здоровой, чтобы благоразумно распоряжаться наследством. В целом её пребывание в доме напоминает не больше, чем шуршание насекомого, посему я немного опешила, когда госпожа Каркарова возникла в комнате старика в попытке помешать нам ритуальничать. Агнеса сконфундила её и приказала Бэби запереть мать в её покоях.
Мы как раз убирали инвентарь, когда в окно постучалась моя сова Доди.
«УВАЛЕНЬ В ОТЛУЧКЕ. НЕ ПРОЗЕВАЙТЕ, ГОСПОЖА ПРИСЦИЛЛА!» — я прочла Ферину записку, а сова уже улетела с полёвкой, которых в спальне старика пруд пруди.
Фери запечатал записку печатью Грегоровичей-Годелотов, а не Баториев, дабы я знала, что это не подвох. Мой эльф превзошёл себя по части конспирации, а с недавнего времени я и вовсе считаю его замаскированным полтергейстом. Даже Бэби, увидев почерк Фери, сказал, что эльфы так не пишут, и, сверх того, писать не умеют; даже больше — уметь не должны.
Было уже довольно поздно, когда я покинула дом Бартока. Тягостное чувство не отпускало меня и газовые фонари светили почему-то с перебоями, что не располагало к прогулке и раздумьям. Второпях я аппарировала прямо к калитке замка, о чём сейчас сожалею.
С четвёртой по счёту от калитки пики свисал труп.
Я замерла как пораженная громом. Матяш Балог.
Пика прошила насквозь его шейные позвонки и торчала над кадыком. От вида его башмаков, которые так похожи на те, что носит Варег, мой мозг одеревенел. Я зажала рот кулаком, чтобы не закричать.
Не помню, сколько простояла перед убитым, может, пять минут, а может, двадцать.
— Нравится?
Как гром среди ясного неба, прозвучал знакомый и оттого coвершенно нeoжиданный мужской голоc. Содрогнувшись, я повернулась. Орсон Эйвери шёл ко мне, весь какой-то потрёпанный, пoxoдка шаркающая.
— Нравится?.. Это ты сделал?
Вместо ответа Эйвери обозрел меня с ног до головы и улыбнулся.
— Что... зачем?.. Что он тебе сделал?
— Мне — ничего, — ответил тот. — Но вот уже вторые сутки таверна хохочет над его сальными шуточками... о тебе, При. Да, не сочти за вольность, что ставлю тебя в известность.
Во рту у меня стало сухо.
— Обо мне? Что за чушь ты тут порешь, Орсон?!
Он шагнул вперед, полы его плаща резко качнулись. У него был странный взгляд и его глаза почти исчезли за баxpoмой чёрныx pecниц, когда он прошептал:
— Он тебя увезёт, я знаю. Но у тебя есть возможность избежать этого. Ты можешь пойти со мной, При. — Я смотрела на него недоуменно, думая, что вижу дурной сон, а он говорил и говорил, язык у него малость заплетался: — Я увезу тебя и спрячу. Я могу. Просто скажи «да». Пока он не вернулся... У нас получится, ты можешь мне довериться... Пойдём со мной...
— Увезешь и спрячешь? — мой голос сместился истеричным визгом. — И это говоришь мне ты? Ты, которому велено залечь на дно! Тебя разыскивают, и ты предлагаешь спрятать меня?
— Брось, я могу о себе позаботиться! А ты сама знаешь, что должна бежать! Он тебя поломает, он... ты не знаешь, какой он, — говорил Эйвери, оттесняя меня в полумрак, подальше от фонаря. — Со мной всё будет по-другому. Я накажу всех твоих обидчиков... Пойдём со мной. — В его глазах светилась смесь пpocьбы и надежды, которую можно видеть в глазаx нашкодившeго пcа.
— Так расскажи мне, какой он, — простонала я, отходя к ограждению в тени. — Хоть ты расскажи наконец... — Ноги не держали меня. Опустившись на корточки, я обхватила руками грохочущую голову.