Здесь стоит цветочный запах, немного затхлый; так пахнут увядшие цветы. Ирисы, гладиолусы, какие-то ещё. Я смутно припоминаю, как здесь оказалась. Пытаюсь восстановить в памяти...
Дуэль. Беллатриса Лестрейндж, несостоявшаяся жертва быка Стюарта. О чём я только думала?
В полудрёме я размыкаю глаза и снова смыкаю их, проваливаясь в сладкое забытье, а проснувшись, заставляю себя взять в руки дневник и записать горстку того, что ощущаю и помню.
Присцилла, иди скорей в свою кроватку, а мама споёт тебе колыбельную... Это мне приснилось. В который раз.
Нет, сил писать дальше не осталось.
Воскресенье, 27 января
Проснувшись, я ощутила, как в меня вливают снадобья, одно за другим. Никакого чуда. Такой слабости, как после дуэли, мне ещё не доводилось испытывать. Я чувствовала себя героиней спектакля, который закончился, прежде чем я успела произнести свой текст. То не был страх. То была увертюра паники, пробудившая во мне всевозможные кошмары детства. Ангреноген. Железные Перчатки. «Сабольч-Сатмар-Берег — это нездоровое и дурное место, изувеченное чёрной магией, фамильными проклятиями и узурпаторами», — говорил покойный муж госпожи Катарины.
Целительница сообщила мне, что восемь дней я пролежала без сознания. Умственно я вроде бы достаточно опомнилась, но она утверждает, что это мне только кажется.
Задержав дыхание, я прислушалась — всё было тихо, только на стене тикали часы. Откинув одеяло, я через силу встала с койки — мышцы почти не слушались. В полумраке проковыляла к выходу и наткнулась на дверь. Распахнула её, а дальше идти сил уже не было.
Возвратившись в палату, я увидела, какая мерзость висит над моей кроватью. Картина: две ведьмы сидят в углах желтого дивана, глядя в разные стороны и хранят глубокомысленное молчание — точь-в-точь две жабы с картины, висящей над ними. Я подумала о Беллатрисе, меня передернуло, накатила тошнота. Пришлось снова лечь.
Поговорить бы с портретом Барона... Как жаль, что его не вынести за пределы Ньирбатора. Бароновы кальсоны, как здесь оказался мой дневник?! В который раз я возрадовалась, что никто, кроме меня, не сможет прочитать эти заколдованные чернила.
Хорошо, что Варега здесь нет. Пусть не приходит. Пусть не видит меня в таком жалком состоянии.
Боль по сравнению с позором это просто мелочь.
Понедельник, 28 января
Сегодня я проснулась от того, что нечаянно зацепила ногой столик у изножья постели, сбросив с него емкости со снадобьями.
«Никакие это вовсе не снадобья, а мучительный омут памяти, — здесь тот самый жемчужный оттенок. Это из-за него мне приснились родители», — бред понемногу одолевал меня.
Вместе с ёмкостями на пол упало блюдце с черт знает чем. Я поднялась с кровати и на шатких ногах направилась в соседнюю палату, где никого не обнаружила. Будь у меня хоть немного силы, я бы с тоски смертной устроила настоящий разгром.
Дуэль... Дуэль, что же там было? Я пришла в положенное время в заброшенный амфитеатр. Что дальше? Если положиться на свою память, то я ничего не вспомню. Только отдельные фрагменты мелькают перед глазами. Нужно, чтобы кто-нибудь поведал мне, что случилось. Но иной страх охватывает меня: услышать, как выглядело со стороны то, что со мной приключилось.
Почему я до сих пор жива?
Я решила взглянуть на свои записи, чтобы воспоминания связались, словно рассыпавшиеся жемчужины. Предыдущая запись датируется семнадцатым января. Я с волнением бегала глазами по строчкам. Платье Эржебеты. Пожиратели смерти у калитки замка.
Я одно за другим перебрала в уме варианты — итог был мизерный. С перепугу я даже помышляла о том, чтобы покинуть Ньирбатор как можно скорее; уже придумывала подходящий предлог для объяснений перед госпожой Катариной. Немного позже мне пришло на ум послать сову Дамиану Розье и попросить об одолжении — замолвить за меня словечко перед Лестрейндж... Какая же я трусиха, дери меня Глаурунг! От потрясения я была просто не в себе, металась по комнате как заведённая.
Барон Баторий бодрствовал со мной всю ночь напролёт, стараясь настроить на нужный лад... «Иди навстречу всему надвигающемуся; достойно поприветствуй всё неизбежное», — напыщенно говорил он снова и снова, до тех пор, пока мне не захотелось сжечь всё дотла вместе с ним и собой. Я проклинала тот день, когда в медье заявились Пожиратели Смерти; когда они убили Балогов; когда я вздумала мстить; когда я оплошала...
На следующий день я ни свет ни заря, машинально привела себя в порядок и решила идти навстречу неизбежному, поразмыслив о том, что мне нечего терять.
Я даже никого не предупредила.
Вскоре меня увидели в амфитеатре — не среди зрителей.
Вторник, 29 января
— ... так что будешь Шиндера благодарить, — послышался беззаботный женский голос. Я еле разомкнула тяжелые веки и увидела Агнесу. Она сидела на тумбочке возле койки, беззаботно болтая ногами. — Он ведь жизнь тебе спас.
— Шиндер? Плутоватый старик Шиндер? — я хотела вскричать от неожиданности, но только прохрипела. Зачем Шиндеру спасать меня? Это обманчиво простодушный профессор с аккуратно подстриженной бородкой, иногда вульгарный и слишком фамильярный. Что-то вроде щеголеватого Барона под хмельком. — Погоди, Несс, что ты имеешь в виду?
— Он прервал дуэль. — Агнеса так и впилась в меня взглядом со всезнающим видом. У меня было две возможности: рассмеяться или разинуть рот от изумления. Я избрала второе.
— Как это прервал? Как это возможно?
Нарушение дуэльного статута так озадачило меня, что я на минуту забыла, что речь идёт о моей дуэли. Моим традиционным представлениям о Дне Тиборка был нанесён сокрушительный удар.
— Пожиратели ему не препятствовали, он ведь их посредник, важная птица. — Агнеса еле заметно подмигнула и добавила: — И Розье тотчас же поддержал его затею.
— Розье? — В моей памяти всплыла кривая улыбка Пожирателя. — Он там тоже был? Наверняка все медье там было. Какой позор... — Бросив на Агнесу беглый взгляд, я увидела, что она невозмутимо кивает. — Но почему Шиндер мне помог? Каков его мотив? — недоумевала я, неохотно принимая тот факт, что теперь кому-то что-то должна.
— Приска, что у тебя за пристрастия везде искать козни, подвохи и прочий вздор? — звонкий смех Агнесы резанул мне по ушам. — Старик сказал, что это не ради тебя, а ради твоих родителей. Да, представь себе. Сказал, что «Грегоровичи не хотели бы видеть, как их единственная дочь подыхает, как собака», — цитировала Агнеса, нисколечко не смущаясь такой откровенности.
— А Варег был там? — спросила я, озябшим сердцем вспомнив о своем друге, женихе, враге и соучастнике.
— Нет, он не приходил, — подруга помотала головой.
Мне вдруг стало так грустно, что хотелось зарыться в одеяло с головой. Варег ведь даже не знал, что ведьма меня вызвала. Я предпочла никому не говорить, чтоб меня не жалели, как последнюю неудачницу.
— Но он приходил, когда ты ещё лежала в беспамятстве. Сразу аппарировал сюда, стащил с себя тот засаленный балахон, бросил на пол... А знаешь, он такой, ну, вполне симпатичный, зелёный ещё, не полностью спятивший Фламель. Такиe вceгда мeдленнo раскoчегариваются, ecли ты понимаешь, чтo я имею в виду, — флегматично продолжала Агнеса, взяв кое-что в руки. — Он оставил тебе записку, ты разве не видела?
— И дневник тоже он принёс? — осведомилась я, оставляя без внимания забавную характеристику моего жениха. Я взяла протянутый маленький конверт с печаткой Гонтарёков.
— Да, Фери передал его. Сказал, что ты не заснёшь, пока не запротоколишь свои ведьмовские наблюдения.
Я спрятала конверт под подушку.
— Слушай, Несс, откроешь мне наконец тайну: где это я имею честь находиться?
— Как, не узнаешь? Это же больница чародея Лайелла.
— С какой радости я должна её узнавать?! Я же никогда не цапалась с банши.
— Ну вот! — Агнеса усмехнулась, вскидывая голову назад. — Теперь заметно, что ты приходишь в чувство. Узнаю нашу Приску.