Мне приснилось, что я стою у западного окна в Ньирбаторе, и мне на плечо взгромоздилась огромная чайка. Глубоко вцепившись когтями в мою плоть, она жадно терзала её клювом и глотала кусками. Белое оперение было забрызгано кровью. Оторвавшись от меня, она подняла окровавленную голову и в опьянении смотрела на раскинувшиеся у подножия замка бурые крышы домов. В какой-то миг мне на руки упал кусок алой массы из её клюва. Я пробовала сбросить его, но получилось лишь со второго раза. Кусок полетел вниз и шлёпнулся у ног тёмного силуэта незнакомца, — а тот даже не обратил внимания.
Пятница, 1 февраля
Проспав полдня, я проснулась в полумраке от уханья совы, которое раздавалось неподалеку: я впервые за две недели увидела свою Доди. Она сидела на криворослых ветках, которые будто живые извивались на фоне первых вечерних звезд. В один миг Доди расправила свои крылья так, что я могла видеть их внутреннюю ослепительно-белую сторону. Наклонившись вперёд, она всматривалась сквозь тусклый свет палаты. Звала меня домой.
Сон о Ньирбаторе и чайке отозвался новой болью в сердце. Вдали от своего источника я стала, как тот цветок, у которого лепестки облетели и остался только сиротливо торчащий стебелёк. «С неукротимой волей Ньирбатор охраняет свои тайны, готовясь встретить лицом к лицу того, кто разгадает в нём заключительную тайну своей жизни», — это я однажды прочитала на обратной стороне одного из люков. Я принимаю данное изречение на свой счёт, и знаю, что замок избрал меня своей будущей госпожой, ведь я исследую его бескорыстно, ради него самого.
Oчутившись наконец в ванной комнате, я почувствовала ceбя лучше, однако, взглянув на себя в зеркало, пришла в ужаc. Я была весьма бледной, даже иссиня-лилово-бледной. Я принялась энергично тepeть губкой щёки, не pазрешая ceбе думать о мерзком клейме от ожога на плече. Румянец! Ещё... И ещё немного! В итоге я выглядела почти такой же как всегда. Но пока я cтояла у зepкала, румянец снова исчез. Мои силы иссякли.
Возвратившись в палату, я обнаружила на тумбочке возле койки книгу в обёрточной бумаге, а над ней возвышался хрустальный рог с семью красными розами. Видимо, целительница впустила сову, когда та принесла почту. Я хотела взглянуть, что за книга, но была слишком измождена для проявления любознательности. Как раз пришла целительница, чтобы поить меня очередной порцией снадобья.
После этого мне ничего уже не хотелось.
Суббота, 2 февраля
Дорогой мой дневник, я должна это записать. Сегодня мои руки наконец-то дотянулись до книги. Это оказался — трепещи вместе со мной! — труд Гарма Годелота «Mors Victoria» в запрещённом старовенгерском переводе Марселлиуса. В книге была записка:
«Мисс Грегорович,
Это подлинный Mors Victoria, второй том из цикла «Розы ветров», утраченного труда вашего предка Годелота. Могу вас заверить, что эти знания понадобятся вам в ближайшем будущем. Сейчас вы не можете сполна понять что к чему, но очень скоро всё станет на свои места. Желаю вам скорейшего выздоровления.
Искренне ваш,
Дамиан Розье»
Книга, по всей видимости, воспроизводит более раннее издание, так как на титульном листе значится дата: 1605. «Моя душа — роза, которая вот-вот начнёт ронять лепестки», — гласит эпиграф. Ощущение тайны, словно зoлотой туман, проникло в мой разум, когда я принялась листать книгу. При этом я ощущала некое жжение в области груди, которое спустя несколько минут сменилось обволакивающим теплом.
«Эти знания понадобятся вам в ближайшем будущем». Как это понимать?
Записка Пожирателя ровным счётом ничего не объяснила, только вбила в голову гвоздь болезненной любознательности.
Я убеждаю себя, что два-три дня не играют роли: убегать сломя голову я не собираюсь, но и терять времени попусту не стану. Пока могу и почитать.
Воскресенье, 3 февраля
По моим подсчётам я лежу в больнице Лайелла вот уже вторую неделю. Когда пришла целительница, чтобы в очередной раз поить меня отвратным снадобьем, я спросила её, как скоро мне можно будет вернуться домой, и старалась произнести вопрос как можно спокойнее, хотя меня колотила дрожь от нетерпения. «Уже скоро, — последовал ответ. — А дома тебе придётся ещё некоторое время пить снадобья из бересклета и листьев шелковицы. Ожоги были хлесткие, не то слово»
Нет для меня наказания хуже, чем оставить Ньирбатор на целых две недели. В такие-то тёмные времена... Меня озадачивает то, что ни Варег, ни госпожа Катарина не удосужились проведать меня. По словам Агнесы, Варег сидел здесь целыми днями, когда я была без сознания. Видать, такой я ему больше нравлюсь. Не мстит ли он мне за то, что после Мазуревича я не приходила к нему? Но и он избегал меня. После той неудачи мы словно опротивели друг другу.
Но госпожа Катарина?.. Неужели ей так претит проигравшая душенька? Неужели для неё это верх неприличия? Я подозреваю, что Агнеса приходит ко мне по её поручению, ведь такое участие ей несвойственно. Возможно, госпожа боится быть в долгу перед Шиндером. Он ведь далеко не старый добряк и просто так никому услуг не делает. Розье отчего-то поддержал замысел профессора спасти меня, а это слишком подозрительно.
Первым делом, когда вернусь домой, надо будет послать ему сову и спросить, что всё это значит.
MORS VICTORIA
Душа! Какое громкое слово. Какое прелестное изделие из дутого стекла, расставленное на этажерках этого дряхлого мира. Если моя душа — роза, то для неё нет ничего более естественного, нежели ронять лепестки.
Роза, роняющая лепестки — это линза, призма и зеркало, отражающее определённое состояние оригинала в его времени и местоположении. Крестраж конструируется таким образом, чтобы отражать лучи, воспринимаемые не зрением, а ocтаточными или забытыми oщущениями.
Крестраж может повелевать всеми существами: ползающими, плавающими, ходящими и летающими даже туда, откуда нет возврата. Сие творение, в определенном смысле, обладает потребляющим свойством, а это является ещё одним способом, если не для физического проникновения осколка души, то для внедрения своего восприятия, внушения и влияния.
Крестраж располагает тремя факторами: метод, возможность, мотив. Он якобы мертвый, но видит сны, блуждая в неведомом пространстве; молчаливо вынашивает свою думу; ощущает присутствие другого существа и при удобном случае порабощает его.
То не мepтво, что вeчно ждет, таяcь.
И cмерть погибнeт, с вечнocтью боряcь.
Я исчерпывающее изучил все письменные свидетельства о разделении души — от времен бытования легенд о цикличности сущностей, заключенных в единой душе. Существует небольшое число свидетельств — отрывки из старинных преданий или записи из дневников — долгие годы поражавших меня, поскольку в них я находил параллели собственной хоркруксии. Хотя эта гипотеза встречается крайне редко, тем не менее подобные случаи зафиксированы в летописях человечества. Иной век может содержать один-два случая; другой — ни единого или, по меньшей мере, ни единого оставившего по себе след.
С одной стороны, визуально и ощутимо мне наиболее близка магическая дезинтеграция; с другой стороны, будучи учёным, я изъявляю готовность подвергать свои заключения экспериментальной проверке. У меня нет личных предпочтений, главным есть получить убедительный результат.
Первые мои эксперименты в области хоркруксии вовсе не являлись зримыми и касались более абстрактных материй, о коих я помышлял, как о потенциальном вместилище. В отношении самого себя меня охватывала боязнь: я боялся увидеть облик своего крестража. А вдруг моим глазам он предстанет совершенно чужим и немыслимо отталкивающим? Вдруг мой Гарм проклянет моего Годелота?
Убеждая себя в том, что хоркруксия никогда не преступит пределов гипотезы, я испытывал трусливое облегчение, но чтобы это облегчение снискать, необходимо было сначала побороть ужас. Ужас перед смертью. Я знаю, от неё можно убежать, если разделиться, ведь проклятая не угонится за каждым — каждым из меня.