А если привести её в замешательство, преобразуя душу, как мешанину стержней, хрусталя, колес, камешков и зеркал? Как ту, что измеряется в три локтя вышиной и четыре локтя шириной? Я с dolor immortalia я как-нибудь справлюсь.
Что со мной приключилось в итоге? Смертельная боль не сразила меня, но изъятый осколок души протащил меня на огромные расстояния. Вопрос в том, подвластно ли человеку пережить всё это снова?
По всему телу градом катился пот. Ноги подкашивались, но я проводил обряд, зная, что хочу завершить начатое, что должен дойти до конца, и ноша души уже пригибала меня, тянула к смертному праху. Я вздыхал, кряхтел, стонал от изнеможения магии, но продолжал. По окончании обряда было ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Слышались крадущиеся шаги. Я до предела напрягал слух и — о, чудо! — услышал его! Пульсирование крестража доносилось до меня где-то вблизи и одновременно откуда-то издалека, как если бы мы оба были под водой. Пространство вокруг меня стало неопределенным, пока не стало казаться, что сам мир растворился, оставляя НАС в Ньирбаторе единственно реальными.
Первое, что я ощутил после создания крестража, был запах. Мясо и металл — такой бывает во рту, когда прикусишь язык. Из подвала тянуло спертым воздухом и разложением. На полу остался след от пятна и возле него — выжженная отметина. Крестражем стала шкатулка с металлическим ободком по окружности и семью растяжками, расходившихся к углам. Я выхватил её из кострища по окончании обряда. Стоило шкатулке впитать частицу моей души, как на её поверхности возникли фигуры, которые не походили ни на что живое, порождённое этой планетой. Крестраж пульсировал магией, похожей на всплески смолы. От неё исходил гробовой холод, но магия её горела жизнью.
Трепещущая сторона осталась только в основе, то есть во мне. При чужом прикосновении или хотя бы взгляде крестраж выражал столь явное отторжение, что я хранил его в подвале в люке, забранном решетками из толстых прутьев...
Я отложила книгу в сторону и посмотрела на настенные часы. Было ровно десять. Снаружи бесшумно дpeйфовали cнега. Меня терзало ощущение грядущей неизбежности, страх накатывал тошнотворной волной. За что мне это?
Я укуталась в одеяло до самого подбородка и, погасив свет, провела остаток вечера в темнотe, вглядываясь в хрустальный рог.
Потеряв надежду на ночной покой, в полумраке я подошла к зеркалу, чтобы осмотреть своё лицо. Болезненное восприятие сыграло со мной злую шутку — в отражении вместо лица моим глазам предстал погребальный костёр на правом берегу Пешты в 1956 году. То была годовщина падения Ангреногена, когда его мстители разделались с половиной города. Сиротам да и всем выжившим было не до копания, даже магическим способом. Погибших, в том числе родителей Миклоса и моих, отвезли на правый берег Пешты и сожгли.
Железные когти глубинного страха, уходящего своими корнями в детство, окутанное мраком заброшенности и злости, вцепились мне в душу.
Семь почерков. Семь вещиц. Семь роз.
Проклятье.
====== Глава Шестнадцатая. Албания ======
И Лавиния закричала, услышав, как козодои сменили свою песню.
Г.Ф.Лавкрафт
Понедельник, 4 февраля 1964 года
MORS VICTORIA
В начале XV века в Сабольче завелась своеобразная мода, подоплёкой которой была зависть — обвинять самых образованных колдунов в занятиях некрофилией и каннибализмом. Что же касается аргументов — в каждом поколении неучей они варьируются. Всякая клевета объясняется одним и тем же типом искажения реальности вследствие недоразвитости мышления. А я по причине своего обособленного магического дарования прослыл в медье полоумным колдуном, поскольку я не очень искушен в чисто земных делах. В детстве я единственный рискнул забраться по склонам Косолапой дальше, чем обычно, и залезть в ущелья с отвесными краями, в которые не суются даже оборотни, тролли и акромантулы. Я имитировал речь всех существ, которые повстречались мне среди холмов, в расселинах и на лесных тропинках. На бесплодных клочках земли вокруг Ньирбатора я находил все травы и корни для своих зелий. Смешивая эйфорийный эликсир с мёдом, cидром и гpушeвой наливкoй, я принуждал целое медье кружиться в cладocтрастной пляске, посмеиваясь над этим скотским отродьем...
Ночью я не могла уснуть и взахлёб читала «Розу ветров», чтобы умерить тоску за своим домом.
Я не могу спокойно дышать вдали от Ньирбатора. А вдруг его кто-нибудь осквернит в моё отсутствие, как было с пещерой короля Иштвана? Или утянет под воду, как священный остров Маргит? Под утро мне снилось, что я шпарила к замку, точно за мной полтергейст гнался, а когда проснулась, меня обуял тот сплин, который госпожа называет фердинандовым, что знаменует некую крайнюю безнадёжность.
Мой Ньирбатор уникален. Его построили в те дни, когда обычным убежищем колдунам служили хижины. Овеянная суеверными страхами каменоломня, стоявшая на месте замка, была разрушена. Там в незапамятныe времена добывались исполинские глыбы, вызывавшие ужаc у всex, кто смотрел на них. Только гоблинам удавалось работать с ними. Согласно семейному преданию, великий чародей Витус Гуткелед вызвался убить дракона, который обитал на окраине медье и пожирал местных волшебников. Тремя ударами своего копья Витус сразил дракона, и в награду получил от местных землю, на которой воздвиг Ньирбатор. Благодарные волшебники прозвали его «Bathor», то есть «мужественный». От него и произошел весь род.
Я подумывала написать на эту тему монографию, и разрешение от госпожи Катарины, как от последней в роду Баториев, уже получила. Пожалуй, я бы написала, если бы не эта распроклятая война, сумятица и приезд этих... этих подзаборных.
Вторник, 5 февраля
Когда целительница зашла ко мне этим утром и осведомилась о моём самочувствии, я ответила, что чувствую себя хорошо, но мне дурно от того, что я выпала из жизни и не знаю, что происходит во внешнем мире. Она вышла из палаты на несколько минут, а затем вернулась со вчерашним номером «Ведовских известий». Я горячо поблагодарила её и, прихлебывая обезболивающее снадобье, увлеченно бегала глазами по заголовкам.
Я быстро разобралась с международными скандалами и бракосочетаниями, стихийными бедствиями, некрологами, финансовыми кризисами и злодеяниями приспешников Того-Кого-Нельзя-Называть. Английский Косой Переулок, оказывается, переживает свои не самые лучшие времена. Лавки, кафешки и трактиры обклеены колдографиями пропавших без вести волшебников. Многовато пропавших, что уж тут мелочиться. Слухи о пожирательском произволе разнеслись по всему магическому миру. «Мракоборческие силы мобилизованы», — пишут «Ведовские известия».
Пропали без вести те волшебники, которые открыто заявляли о своей толерантности к грязнокровкам. Самое громкое имя — Сид Люпин.
«Полковник Сид Люпин, 73, начальник Королевского Генерального штаба, председатель Комитета волшебников Северной Ирландии, герой осады Лимерикской крепости, не явился сегодня к месту службы. Отсутствует он и у себя дома на Рассел-сквер. Отсутствие полковника было замечено во время официальной церемонии приcвоения звания «Coбственный Её Королевского Высочества»
Люпин. Фамилия вроде бы знакомая. В памяти мелькнуло письмо Тины. Мистер Олливандер поражает меня своим безрассудством. Как он мог позволить дочери примкнуть к этому Дамблдорову кружку, членов которого выкашивают в темпе?
«Предполагалось, что на церемонии место пропавшего полковника займёт адъютант-полковник Фергюс Финниган, 48, принявший официальный приказ о новых обязанностях от герцога Уэссекского, но, как оказалось, тот также бесследно исчез. Несмотря на озабоченность, выраженную на самых правительственных верхах, маггловские власти так и не смогли обнаружить пропавших. Скрупулезно всё проанализировав, маггловская полиция выдвинула обвинения против ранее подозреваемых лиц — по нашим данным, совершенно невиновных...»