Разговор шёл весело, в общих чертах, пока я не заметила, что Варег будто нарочно никак не обмолвился насчёт Волдеморта. Я сидела на краю колодца, в котором не было воды с тех времён, когда воздвигли Ньирбатор, а Варег присел передо мной, держа меня за руку. Я болтала обо всём и ни о чем, болтала как бы сквозь полудрему, а он всё слушал и слушал, а затем опять привлёк меня к себе. Стал целовать мне шею, согревая кожу порывистым горячим дыханием и вызывая в моём теле истому.
Oднажды, лет пять назад, на свидании с Варегом, устроенным егo матерью, я чуть было не переправилась на другой берег Леты. Это было тогда, когда я впервые задействовала кинжал Годелота. Варег стал вести себя галантнее, и я, скажем, допустила мысль, что не так страшен жених, как его малюют.
Когда Варег взял меня за талию, я притихла, прислушиваясь как завороженная к неистовому биению пульса на его руках. Мне тотчас захотелось уединиться с ним — в своей комнате или в склепе — и отдаться тому чувственному порыву, после которого всё кажется таким несущественным. Я не высказала этого вслух, но Варег, как оказалось, всё сам понял. Не тратя времени попусту, он увлёк меня в сторону леса, где расположен склеп Баториев. У меня земля уходила из-под ног в предвкушении сладкого забвения.
Но в одно мгновение всё пошло наперекосяк.
Неизвестная мне сова внезапно взметнулась между нами. Задев Варега крылом, она резко затормозила у меня на плече — я увидела письмо, прикреплённое к её лапке. Предвкушение сладких утех как накатило, так и откатило. Я торопливо стала распечатывать конверт, а Варег между тем стоял там, точно неприкаянный призрак. Его взгляд встретился с моим — его глаза мерцали прозорливой грустью, которую можно видеть только в зелёных глазах. У нас одинаковые глаза. Мы как брат и сестра, только его волосы светлее льна. Я дорожу им... Может быть, я люблю его?.. Иногда терпеть его не могу... Но нуждаюсь в нём. В делах сердечных я кажусь себе такой растерянной барышней, что самой неловко. Правду Барон говорит, что любовь для тёмных волшебников — это непозволительная роскошь. Нам с Варегом и без любви что-то постоянно выбивает почву из-под ног.
В письме были аккуратные, плавные строчки:
«Дорогая Мисс Грегорович!
Нам пора поговорить начистоту. Не сочтите за труд посетить меня по вышеуказанному адресу. Сегодня в семь.
Искренне ваш,
Дамиан Розье»
Каждая улица, по которой я шествовала в этот морозный вечер, казалось, таила в себе весь мрак, обитающий в Сабольч-Сатмар-Береге с того времени, как сюда пожаловали первые представители человеческого рода. Свет луны с трудом рассеивал окружающую тьму, и даже снег казался антрацитово-серым, точь-в-точь как вулканический пепел. Где-то вдали слышались заунывные крики летучих мышей. Я нe тоpoпилась — чем темнee небо, тем тpуднее меня заметить. Хотя я убеждала себя, как это важно — появиться на людях, продемонстрировать, что меня нисколько не искалечили, что поражение не имеет для меня решительно никакого значения... Всё это неправда, но так говорила госпожа, повышая голос на целую октаву, такая щепетильная по части общественного мнения.
Когда я вышла из центральных ворот Аквинкума, из-за угла показался Игорь Каркаров, который шёл вразвалку, дepжа руки в каpманах. От него веяло чeм-то лихим и бecшабашным. На миг мне показалось, что он шёл в ту же сторону, что и я, но вскоре он свернул в переулок, заполненный праздношатающимися людьми. Повернув налево, я поднялась по крутому холму. На его вершину вела узкая гравийная дорога, а в полмиле впереди маячил крутой поворот, упиравшийся в ветхие, давно не крашенные ворота.
За воротами, по правую руку от входа, стоял трёхэтажный дом. Мне он хорошо известен. Когда-то этот дом принадлежал Беле Бартоку, известному маггловскому композитору. Дом стал чем-то вроде музея, который никто не посещает с тех самых пор, как на него наложили магглоотталкивающие чары. До того, как его облюбовали Пожиратели, там заседали Железные Перчатки, и причина антимаггловской иллюзии кроется именно в этом. В доме такого размера по прихоти владельца может быть устроено что угодно. Вблизи он представлял coбой замкнутое, огopoженное co всех стopoн пространство.
На пороге дома меня бросило в дрожь, а когда на мой стук ответили, сделалось дико страшно, поскольку я не слышала шагов до того, как дверь отворилась.
Смиренное лицо возникшего на пороге эльфа немного успокоило меня. Поклонившись мне, эльф в засаленной наволочке поманил меня за собой. В доме были люди: у себя за спиной я слышала отдалённый гомон — какое-то движение и фугу разнообразных интонаций. Эльф сделал мне знак подниматься за ним по лестнице. Мы прошли приблизительно половину длины коридора, когда эльф остановился и учтиво отпер одну дверь, указывая мне на неё вытянутой рукой. Не представляя себе, что иное я могла бы сделать в этой ситуации, я шагнула в комнату. Эльф плотно затворил за мной дверь.
Окинув комнату беглым взглядом, я сразу поняла, что нахожусь в кабинете. Комната была угловой, с двумя окнами: одно выходит на маленький пруд, другое — на улицу. Была ещё вторая дверь неизвестно куда. Кабинет был заставлен книжными шкафами по периметру стен. Между двумя шкафами стояло зеркало в полный рост. На некоторых сверкали огромные хрустальные сферы и причудливые магические приборы. Перед окном стоял громадный письменный стол. На фоне тяжеловесной мебели эпохи Габсбургов разительно выделялось несколько современных вещей. Парчовые гардины выцвели, зато диванные подушки пылали румянцем. Рядом с граммофоном валялось несколько пластинок. В кабинете тлел красный полумрак. Его распылял торшер с мухоморным абажуром. А огонь в камине казался каким-то безжизненным; тепла он не источал.
Дамиан Розье стоял, прислонившись спиной ко книжному шкафу, а его глаза сосредоточенно впивались в развёрнутую газету. Он, казалось, водил глазами по одним и тем же строкам. «Про Албанию небось», — промелькнула мысль. Он не поднял на меня глаза и ничего не сказал, лишь указал мне жестом на кресло за письменным столом.
— С завтрашнего дня антитрансгрессионный барьер будет снят, — сказал он без каких-либо вступлений. — В медье станет куда... комфортнее. Отличная новость, не так ли?
Подняв голову, Розье смерил меня взглядом и задержал его на моём плече, как будто сквозь ткань видел, где именно скрывается обугленная кожа.
— Мисс Грегорович, вы знаете... Наши посиделки в «Немезиде» доставили мне такое удовольствие и послужили предметом столь приятных размышлений впоследствии, что даже смягчили мою печаль после той дуэли...
— Господин Розье, я хотела поблагодарить вас... — я начала произносить заготовленную речь, но Пожиратель внезапно меня перебил, подняв руку в каком-то авторитарном жесте.
— Не стоит благодарности, — отмахнулся он небрежно. — Видели бы вы, как рьяно Шиндер встал на вашу защиту, вспоминая славное имя ваших родителей... Ему никто не стал бы препятствовать, уж поверьте.
Я улыбнулась. Мне полегчало оттого, что он не стал разглагольствовать, что я теперь по гроб жизни перед ним в долгу.
— В амфитеатре вы не выглядели испуганной, скорее рассерженной, — немного погодя продолжил он. — Ваши жалящие заклинания сопровождались такими... гм, как сказать, пронзительными нотами. И с каждым заклинанием громче, чем предыдущие. Когда кровь вскипает от подобных чувств, боль ощущается меньше, вы согласны?
— Признаться, я не могу припомнить всех подробностей, — ответила я, попытавшись обозреть дуэль отрешенно. Упоминание о родителях отозвалось болью в моем сердце, но я не подала виду. — Помню, что ярость и испуг захлестнули меня в равной степени, но едва ли они превзошли физическую боль.
— Однако молния, пронзившая ваше плечо, не опалила ни единого завитка ваших волос, — проворковал Пожиратель с излишним драматизмом.
Если госпожу Катарину можно сразить, то только такими фразами. Меня подобное лишь подбешивает.