— Ко всему прочему, у него совсем нет никакого понятия о манерах, — продолжала я. — В этом он походит на Миклоса...
— У Миклоса не было родителей, чтобы воспитывать его, — отрезал Варег.
— В том-то и дело... А этот — Лорд! Наследник Слизерина! Его наверняка опекала вся знать магической Британии. А он ведет себя, как... как...
— Угомонись, Приска... — устало пробормотал Варег, взял мешок и пошел к выходу. Видимо, я его здорово достала своим нытьём. — Под кровом Баториев вам ничего не грозит... Ньирбатор — это настоящая крепость... в крайнем случае, если надо будет спрятаться, он тебя не найдет, ты это прекрасно знаешь. А «дикая особь» звучит нормально. Это тебе не «жалкая оборванка».
— Но мы не знаем, на что он способен. А если он как-то ослабит эту родовую защиту... не знаю, перенаправит её как-нибудь или сломает. — Эта мысль образовала сосущую пропасть в моём сердце. — Тогда мы станем уязвимы, как грязнокровки в обычных домишках...
Беседа с Варегом сменилась полным унынием, когда я вспомнила, что сейчас выйду из убежища и натолкнусь в замке на Волдеморта. Я привыкла к тому, что, возвращаясь домой, захожу в гостиную, где госпожа, восседая в своём кресле, говорит мне: «Душенька, уже вернулась?» Душа уходит в пятки, как представлю себе, что эти слова произносит Волдеморт. Но он, конечно же, не будет сидеть в кресле. Может, он прямо сейчас рыщет в замке, распечатывая один люк за другим? Мог ведь за две ночи кое-что распечатать, вынести сокровища и унести в свою комнату, где бы она ни была... Как представлю себе, что он запихивает найденное в карманы, чувствую, что ум за разум заходит.
Да упадёт кирпич ему на голову, если он посмеет! Согласно магическому закону он не сможет дотронуться к люку. Но если Волдеморт настолько могуществен, что изобретает обеты с подвохом, велика вероятность того, что он может замахнуться и на магические законы.
Вместо того, чтобы, сидя в убежище, предаваться унынию, мне следует вернуться в замок и наблюдать.
В замке Волдеморта не было. Когти над входной дверью не показывали постороннего присутствия. Госпожа от переутомления пошла спать очень рано. Я застала её, когда она держала в руках миниатюрную копию портрета Салазара Слизерина, скрупулезно рассматривая его, впитывая каждую черту внешности. Вдруг она покачала головой и промолвила: «Схожести никакой». Потом дала мне, чтобы я при ней тоже заверила эту абсолютную истину. Я покачала головой, подражая её разочарованию. «Что вы такого привлекательного нашли в этом чародее с обезьяньей мордой?» — я мысленно вопрошала. Спроси я её напрямую, она бы возмутилась, надо полагать.
Несмотря на полуночный час, спать мне совсем не хотелось. Встреча с Тем-Кого-Нельзя-Называть привела мой дух в состояние такого смятения, что о том, чтобы уснуть, нечего было и думать. Даже после снадобий, которые нагоняли на меня дрему, я чувствовала бодрость. Но бодрость эта, будучи порождением чистого страха, крайне чудовищна.
В итоге я решила обратить бессонницу в свою пользу: пошла в библиотеку на четвёртом этаже. Здесь, в расписных шкафах, сложены труды многих поколений. Дубовые шкафы со временем приобрели черный цвет с агатовым отливом. Деревянные панели украшены старинными гравюрами. На бронзовом каркасе стоят песочные часы, в которых песок перестаёт сыпаться, если волшебник не расположен к поглощению информации. Это сигнал, что следует поскорее удалиться, иначе из-под половиц начнет извергаться удушающий газ.
Из истории Ньирбатора известно, что библиотека было несколько раз применена как оружие: врагов заперли, и те со скуки листали фолианты, которые их и сгубили. Одним из таких был брат Каталины Батори; она его заперла из-за каких-то личных неурядиц. Если бы он просто сидел, не притрагиваясь ни к чему, то остался бы жив. Погибшие в библиотеке затем бесследно исчезают. Замок то ли поедает их, то ли просто растворяет. Казимир-летописец предполагает, что наиболее ветхие рукописи питаются душами для самореставрации. Самая старая книга здесь — это рукопись Герпо Омерзительного, одного из первых создателей Василиска. Выглядит она так, словно от малейшего прикосновения рассыплется на порох, — но этого не происходит. Если летописец прав, эта рукопись — настоящая пожирательница душ.
Я тут подумала... Если дражайший племянник госпожи — гадкий Мальсибер — вздумает нагрянуть, нужно будет пригласить его на стихотворный вечер. Вряд ли увалень любит читать, а если вдруг окажется, что любит, то нужно будет заранее изъять всё, кроме рунических писаний. Интересно, как бы отреагировал Волдеморт... Но Мальсибер — не Лестрейндж, наверняка Лорд и вовсе не заметит, если тот исчезнет. Подумаешь, больно нужен.
Будь у Агнесы такая библиотека, она бы заперла здесь всю деревню Аспидову, — сама мне говорила. Было время, когда я пыталась заманить Варега —когда мы были ещё на ножах, — но он схитрил и увильнул. Видимо, понял мои намерения, потому что наотрез отказывался заходить на сливочное пиво. Госпожа тогда очень возмущалась: говорила, что знай она о его невоспитанности, то всеми силами помешала бы нашей помолвке. Любопытно, что бы она предприняла, узнай она, что Варег попросту спасал свою жизнь?
Сидя за маленьким дубовым столиком поближе к выходу, я сравнивала фрагменты Mors Victoria, которые хранятся здесь последние двести лет, с «Розой ветров». Нужно было удостовериться. Спустя час кропотливого исследования, я поняла, это действительно подлинник. Меня изумляет то, что «Роза ветров» могла простоять нетронутой в течение столь длительного времени, и то, что удалось её найти именно Волдеморту. Он извлек её из небытия...
Предполагали, что остались одни фрагменты из-за того, что Геревард, обнаружив рукопись отца, содержавшую такие гнусные идеи, частично смог её уничтожить. Но, Гарм, естественно, наложил мощные защитные заклинания.
В процессе сравнения я перечитала наиболее туманные тезисы. Свои наблюдения и выводы касательно множественного крестража, которые я постаралась выудить из книги и собственных представлений, я законспектировала в тетрадь, которая стала чем-то вроде записной книжки обречённой душеньки.
Я постараюсь запечатлеть на страницах всё, что может понадобиться Лорду в подготовке к следующему обряду. Ощущение колоссального неведения не покидает меня, ведь я совершенно ничего не знаю о его действующих крестражах, не наблюдала за процессом и не засвидетельствовала результатов. Всё же мне удалось сделать кое-какие выводы из оброненных фактов в беседе с Розье.
Теперь, когда я вовлечена в эти дела, мои записи превращаются в изобличающий меня документ. Хотя, если обет неразглашения действует так, как положено, то никто кроме Лорда не сможет прочесть этой тетради. Тогда, в кабинете, я спросила у Розье, что известно профессору Сэлвину, а в ответ услышала, что профессор уже ничего не помнит. Если я посодействую Лорду в создании следующего крестража, какая участь ждёт меня после? Беспамятство или смерть? Сейчас я даже думать об этом не хочу, иначе смелости идти дальше не хватит. В моих интересах оттянуть исход дела хотя бы на ближайшие сто лет...
Иное, что не выходит у меня из головы, это крестраж Годелота. Я всё время возвращаюсь к тому абзацу, где он пишет о том, что спрятал его в подвале. На всю книгу это единственное упоминание о его крестраже.
«Крестражем стала шкатулка с металлическим ободком по окружности и семью растяжками, расходившихся к углам. Я выхватил её из кострища по окончании обряда. Стоило шкатулке впитать частицу моей души, как на её поверхности возникли фигуры, которые не походили ни на что живое, порождённое этой планетой...»
«Я хранил его в подвале в люке, забранном решетками из толстых прутьев...»
Если Геревард заточил отца, прежде чем тот успел переместить шкатулку из люка, значит, она до сих пор находится в замке. Найди я её, даже не знаю, что бы я с ней делала. Но сама мысль будоражит меня. Если крестраж Годелота до сих пор здесь, значит, он, в некотором роде, жив, и незримо присутствует даже в этих строчках. Если хорошенько подумать, крестраж мог бы стать отличным оружием.