— Не дрейфь, глупая девчонка! — проворчал Барон. — С этими блюстителями морали Тёмный Лорд сам разберётся, уж поверь. Вердикты лошадей больше не имеют никакой магической силы. Их просто тянет брыкаться, и детей они подначивают, чтобы те брыкались...
— И всё-таки они защищают Миклоса от Исидора...
— Не Исидора ему следует бояться... — Барон сардонически помотал головой, — а того, кого боишься ты.
— Так вы расскажете мне, что вам известно о Лорде? — прошептала я, понадеявшись на болтливость раздражённого Барона. — Хоть немножечко? Чтобы у меня был какой-то козырь...
— Расскажу, когда своими глазами увижу, что тебе жить надоело, — полушёпотом выговорив эти слова, Барон перешёл в полное безмолвие. Если его всеведущая ухмылка должна была вселить мне чувство безопасности, значит, он опять издевался.
Я не подала виду, что меня это задело, а страх, казалось, прибавил мне сообразительности. Смиренно опустив глаза, я поклонилась, и под довольное «гм» бесценного кладезя информации удалилась из комнаты.
Когда госпожа Катарина пригласила Лорда Волдеморта к ужину, он снизошёл со своего невидимого трона и принял её приглашение. Это был ужин в честь прибытия Волдеморта, на который приглашен был только Волдеморт в честь единственного и неповторимого, ни с кем не сравнимого Волдеморта.
К ужину я одела выбранное госпожой тёмно-зелёное платье, которое должно было подчёркивать цвет моих глаз; заклинанием я уложила свои волосы на затылке, а самую темную прядь спустила на обнаженное плечо. Взглянув на свое отражение в зеркале, я убедилась в том, что зоркий глаз Фери подмечает детали, поскольку шея у меня выглядела, как у едва дышащего лебедя. Может, госпожа заметит что-нибудь и не будет изо всех сил пресмыкаться перед Лордом... Но давить на жалость нельзя. У Баториев нет жалости, уяснила я ещё в больнице Лайелла.
Госпожу мне сложно понять: то она сетует на Лорда, то обожествляет его, не обращая на меня совершенно никакого внимания. За целую неделю она даже не заметила, что я регулярно хожу в библиотеку, к которой она ещё в детстве запретила мне приближаться, «чтобы душенька не скончалась от газа». Не знаю, как часто Лорд встречается ей в замке, а когда спрошу, она смотрит на меня, как на «дикую особь». Он внёс раздор между нами, сверх того, он прекрасно это осознает — и злорадствует.
Лорд каждый день удаляется из замка, но иногда пропадает надолго; Фери запоминает все уходы и возвраты с точностью до минуты. Но куда — кто знает? Я могу предположить только дом Бартока. Сомневаюсь, что Лорд удостоил бы своим присутствием «Немезиду», булочную Лугоши или лесопарк с парочками влюбленных бездельников, а на Маргит уже всё разграбили подчистую. По-моему, наши люди не вполне осознают, что Тот-Кого-Нельзя-Называть сошёл к нам со страниц газет, а знамения — серийные исчезновения, детские сны и природные аномалии, сопутствовавшие его пришествие — так и вовсе ускользнули от их внимания.
Никто его не видел, короче говоря; обитателей медье можно будет понять, если они вдруг засомневаются в существовании этого «призрака оперы». Нелегко вверять свою судьбу в руки Тому-Кого-Нельзя-Называть, если он ещё — Тот-Кого-Никогда-Не-Видели. Хотя, если вспомнить былое, то Ангреногена тоже почти не видели. Он появлялся на людях лишь несколько раз в году, чтобы наградить самых верных Железных Перчаток или открыть сезон охоты на недоброжелателей.
Полагаю, в доме Бартока активно проводятся собрания Пожирателей; ничего удивительного, что Лорд там засиживается. По этой причине я стараюсь туда не соваться, хотя мне бы не помешало пойти в кабинет Розье за дополнительной литературой. Было бы намного проще уменьшить всю ту библиотеку до размера иголки и перенести в свой Ньирбатор. Но это уже предел мечтаний.
Всё это я объяснила госпоже, когда она поделилась со мной, что у неё «кошки скребут на душе оттого, что Милорд где-то пропадает»
Госпожа Катарина приняла Лорда в банкетном зале, сидя в тронном кресле, окруженная галереей гравюр с батальными сценами и семейными портретами, написанными маслом. Красные свечи и белые букеты цветов завершали убранство праздничного зала.
Жареная утка в апельсиновом соусе украсила центр блюда, вокруг неё плясали кабачки и креветки. Вряд ли я бы смогла, как госпожа, наслаждаться вкусом креветок, которые, по её словам, «так и таяли на языке». У меня скорее зуб на зуб не попадал от страха, что Волдеморт в присутствии госпожи ляпнет что-нибудь такое, что окончательно дискредитирует меня в её глазах, и она поспешит завещать Ньирбатор гадкому Мальсиберу. Ради госпожи я могу стерпеть издевку, но с другой стороны я знаю, как её уязвляет всё нелестно сказанное на мой счет. Она воспитывает меня с двенадцати лет, и каждое завихрение в моем характере она склонна принимать как свой личный промах. Лучше бы я вовсе не родилась, чем дожила до осознания, что госпоже стыдно за меня перед Волдемортом. Пpoпади оно пpoпадом, это ceмейное дocтоинство!
— Милорд, позвольте поинтересоваться, как вам живётся в Ньирбаторе? Хорошо ли вам спится? — учтиво спросила госпожа, её глаза сияли почти так же ярко, как тяжелые изумруды в колье.
Волдеморт не торопился отвечать. И садиться за стол он тоже, по всей видимости, не счёл необходимостью. Он шагал вдоль галереи и рассматривался. Он был таким же мертвенно-бледным, как в первый вечер: глаза — такие же холодные, лицо — столь же невозмутимое. Остановившись возле портрета моего отца, он склонил голову набок и хмыкнул. Отец изображен на фоне нашего бывшего, а теперь разрушенного дома; в руке он держит палочку с шестью чашечками цветка, которую у него когда-то украли. В его суровых глазах читается воля к жизни. Портрет отца молчит, но молчание это не той природы, что молчание Эржебеты. Они наделены разной магией. Графиня молчит добровольно, а отец — в силу того, что так решил Ньирбатор.
Задержавшись подольше возле портрета Ганнибала Годелота, Лорд хмыкнул и слегка кивнул. Кружевное жабо Ганнибала было запятнано кровью. Он не удосужился почистить его для приличного портрета, а, напротив, приказал запечатлеть его в таком виде, чтобы грядущие поколения не обманывались на его счёт. «А Лорд, значит, одобряет, — не без смеха мелькнула мысль. — Ишь какой эстет»
Он шагал вдоль стены, увешанной изображениями баталий, такой уверенный в том, что выйдет победителем в своей войне. Кажется, что в характере Лорда нет ни капли мягкости, скорее — нарочитая безжалостность и стpeмление подтвердить своё бесспорное господство над всеми. Он расхаживал якобы у себя дома, но я решила не отравить себе этим душу, и по примеру госпожи Катарины не особо обращала на это внимание. Госпожа, которая отличается требовательностью по части соблюдения этикета, говорила мне, что ввиду его знатного происхождения следует позволить Лорду делать всё, что ему заблагорассудится, ведь не за горами то время, когда он займёт своё законное место и станет во главе всего магического мира.
Вчера госпожа имела со мной разговор на эту тему, и привела цитату: «Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку». Я могла бы возразить, ведь своими глазами видела, что быку дозволено всё, тем более, сама поспособствовала этому. Также использование госпожой аналогии с древними богами не пришлось мне по вкусу. Льстить Волдеморту я бы ещё смогла, и с немалой пользой для себя, но обожествлять это уже слишком.
— Да, любезная, в Ньирбаторе мне весьма хорошо, — снизошел до ответа Волдеморт, одарив госпожу угодливым взглядом. Обойдя стол, он замер у госпожи за спиной, и стоило мне поймать его взгляд, как он продолжил: — Я насчитал сто тридцать восемь люков. Металлические пластины, покрывающие их, придают им сходство... с пчелиными сотами, а духи рода, — глаза Лорда сверкнули враждебностью, — выступают такими лютыми защитниками, точно это их улей.
Я не сводила с него глаз, ловя каждое слово, как выпад в свою сторону. Будь моя воля, я бы собрала все люки в своей комнате, выставила големов у входа, выдумала бы разнообразные ловушки... Но Ньирбатор не допустит такой самодеятельности — он сам себе защита, голем и ловушка. Похоже, что Лорд попытался распечатать какой-то из люков, но тот не поддался. Мысленно поблагодарив всех духов рода, я пообещала при удобном случае преподнести им жертву. Волдеморт между тем продолжал свою скользящую поступь вдоль галереи; его заинтересованность чередовалась с полным равнодушием.