11 апреля 1422 года. Сегодня Гарм Годелот догнал меня возле луговины, схватил меня своими ручищами и попытался унести к себе в замок. Из моих уст вырвался страшный вопль, а он в ответ гнусно ощерился, распугав стайку кроншнепов, сидевших на ветке над моей головой. Внезапно он отпустил меня и потребовал у меня розу из букета в кружевах на моей груди. Я была так напугана, что сразу отколола розу и протянула ему, а он схватил мою руку и осыпал её поцелуями, которые походили на укусы какой-то дикой особи. Я отдёрнула руку и побежала домой. Завтра я попытаюсь изгнать из него злого духа, а если не получится, то расскажу папеньке о том, что позволяет себе это чудовище. Папенька вызовет его на дуэль и мои мучения прекратятся»
Сегодня я дочитала «Розу ветров». В конец книги Годелот вложил две последние записи из дневника Авы Грегорович, девушки, которую он принёс в жертву для создания крестража. «Она была кроткой барышней и жила по соседству. Она изгоняла демонов из крестьян и лечила раненых животных. Даже магглы рыдали на её могиле. Звали её Ава Грегорович»
По всей видимости Годелот опасался, как бы Ава не изгнала его и... вовремя принял необходимые меры. Взамен он увековечил её память в своей шкатулке. Как по мне, есть в этом нечто возвышенное... Хм, в конце концов совершил он это непотребство из своих самых лучших побуждений.
Записи Авы свидетельствуют о том, что Годелот горячо её любил. Либо просто хотел. Он не мог допустить мысли, что она ускользнёт от него или того хуже — станет причиной лишения его сил (то бишь демонов). Но тот факт, что семьи палача и жертвы породнились, поражает своей свирепостью.
Я думала, что первым Грегоровичем, заключившим брак с Годелотами, был мой отец, но теперь достоверно знаю, что эти семьи роднились друг с другом сквозь века. Гарм принял в штыки обвинение Авы в кровосмешении — посему прикончил её, а в жены взял её кузину Аду. У них родился Геревард, кузнец моего кинжала.
По всей видимости, это и стало причиной родового проклятия: семьи заключили союз, но кровь Авы не дала себя смыть. Если я правильно всё поняла, мне неохота разжигать костёр из-за того, что Годелот когда-то принёс в жертву свою возлюбленную. Она не разделила его чувств, поэтому он разделил свою душу. Печально-то как.
Меня немало беспокоит тот факт, что частица души Годелота, обагренная кровью Авы, сейчас находится со мной под одной кровлей. Ничего другого мне не остаётся, как вернуться к раскрытию люков, чтобы поскорее найти крестраж. Но что тогда? Кажется, на меня только сейчас обрушилось осознание, что я смогу вернуть своего предка... По правде говоря, я как-то даже не думала о Годелоте в этом плане. Что бы сказали родители? Это привело бы их... в негодование?.. Но их нет, и не стоит мне на каждом шагу задумываться об их одобрении. Кентавры, эти пресловутые морализаторы, судачат, что я пошла против всего живого. Но что такого страшного в том, чтобы расщепить душу или вернуть мертвого? Это противоестественно и рискованно, согласна, но на то мы и владеем магией, а не стенаем от бессилия, как конченные магглы.
Что я предприму, когда найду крестраж? Первым делом нужно будет привести кормушку — человека на порабощение; оставить его один-на-один с крестражем, — подвал отлично подойдёт. И ждать. Что дальше, пока не знаю. В практической части хоркруксии я ничего не смыслю; только Лорду известно, как всё это следует проделать. Крестраж, как правило, должен сам со всем справиться.
Подумать только, Лорд тоже читал те записи. Посмеивался, наверное... Дикая особь. Прелестно. Даже неловко как-то за своего темпераментного предка. А мама рассказывала, что наш праотец Гарм был благонамеренным человеком, чуждающимся суетных забав. Его увлечение хоркруксией воспринималось семьей как кратковременный каприз.
А почерк у Авы аккуратный и плавный. Когда я перечитала записи вторично, мои руки уже не дрожали.
Суббота, 6 марта
Сегодня выдался довольно насыщенный день. Я пригласила к себе Агнесу — и она пришла не с пустыми руками, чем очень порадовала меня. Она принесла рукопись зелий, изобретенных Каркаровыми. Я немало удивилась такой щедрости. Забавно, что после всех тех мучительных подозрений и отстраненности мы с ней сблизились, чудеса да и только.
Хотелось бы сказать то же самое о Вареге, но, увы. Я лишь надеюсь, что он не слишком сердится на меня, а погружён в свою алхимию. Кто на самом деле на меня донёс, мне предстоит узнать. Но меня уже немного попустило; я не буду больше мучаться, а как-нибудь спрошу у Лорда. Он-то всё знает. Скажет или нет, не знаю, но спрошу всё равно. Предателю я обязательно отомщу, а Беллатрисе — при счастливом стечении обстоятельств.
На втором этаже я выбрала небольшую комнату, из которой решила сделать новую комнату зелий. Агнеса развлекала меня шутками, пока Фери был занят обустройством. Мимоходом Агнеса обмолвилась, что приобрела такаро, ведьмино одеяло Мири. Я немного опешила, посчитав это оскорблением памяти погибшей. Агнеса заметила это, ухмыльнулась и сказала: «Сейчас не время раскисать, нужно мыслить хладнокровно. Такаро вследствие насильственной смерти обладает мощной энергией. Если б я купила его не для себя, то подарила бы тебе».
Полагаю, эта реплика имела целью задобрить меня и смягчить негодование, — и у неё получилось. Насильственная смерть. Теперь-то я знаю, как умерла Мири. От рук ли Каркарова? Вполне возможно. Но я не хочу знать подробностей. Сабольч-Сатмар-Берег узнает обо всём раньше меня. Я живу за этими грозными стенами и до сих пор верю, что духи Ньирбатора защитят меня, хотя они не защитили меня от пламени. Эржебета не защитила меня, когда я едва не окочурилась под парализующим взглядом змея.
Фери, подслушав о такаро, не упустил случая поумничать: «Видите, юная Присцилла! Барон вам голову морочил какой-то Диадемой, а тут рядышком такой артефакт пропадает! Лучше синица в руке, чем журавль в небе. Юная Агнеса такая прозорливая!»
К слову, госпожа наказала Фери, как того требовал Лорд — наложила заклинание, которое преобразовало оранжевую кухню в грязновато-серую. Этот цвет вызывает в эльфов чёрную меланхолию. Когда я прошмыгнула утром в кухню, я увидела, что Фери сидел на уголке каминной решетки, такой низенькой, с двумя перекладинами для тарелок. Он сидел, укрывшись полотенцем и раскачивался как полоумный. Его большие уши, так не соответствующие размерам его фигурки, качались взад и вперёд вместе с его крохотным телом. Я была поражена, увидев эльфа в таком жалком состоянии, и приказала ему немедленно стряхнуть с себя чёрную меланхолию и найти себе запасную кухню. Фери разрыдался и принялся бегать по кухне взад и вперёд, пока не запыхался. Он перенёс все свои пожитки и кухонные принадлежности в одну из подвальных комнат, и сказал, что он мне «должник навеки». Фраза довольно-таки многообещающая. Не знаю, сколько должно длиться наказание, ведь Лорд счёл его образцовым. Не исключаю того, что он решил омрачить жизнь эльфа пожизненно. Когда я спросила, правда ли то, что Лорд сказал о насекомых, Фери завизжал: «Я не знаю! Я отродясь там не был! Но, молю вас, не наказывайте меня! Я боюсь госпожу Молчунью! Даже двери той комнаты вселяют в меня ужас и вгоняют меня в дрожь!»
Мы с Агнесой разговорились и я рассказала ей о трупе в чулане. Она совсем не удивилась и заметила, что такому замку требуется регулярное подношение и что душа репортёра не сможет питать нас вечно. «С духами Ньирбатора нужно сотрудничать, — я размышляла. — Надо будет приволочь какого-нибудь маггла и запереть в чулане. Духам понравится и они будут мне благоволить. Это уже, собственно, два маггла: одного — Годелоту, второго — замку. Мне лишь нужно задобрить тех, кого Ава собиралась изгонять. Всему ценному полагается жертва».